Советская социальная политика имела ясно декларированную цель — построение Коммунизма и воспитание Нового коммунистического человека (одно без другого предполагалось невозможным). И кроме свойств вполне фантастических, ожидаемый “новый человек” советскими идеологами наделялся чертами реального прототипа — Интеллигента. Собственно когда “шестидесятники” задумались о скором наступлении коммунизма, то Человечеством будущего им привиделась именно Интеллигенция (как идеал Интеллигента в своем предельном развитии). С тех романтических пор в советском обществе принято гордиться образованием собственной интеллигенции буквально во всех слоях общества: рабочая интеллигенция, крестьянская, военная и даже партийная. Не погрешим против правды, если скажем, что подлинная цель реального социализма — сделать из человека Интеллигента.»
Обратите внимание на хитросплетение: для народа проповедовался культ Труда, между тем как интеллигенция паразитировала, не желая не только трудиться (т.е. производить материальные либо культурные ценности), но даже и править — это означало бы принятие на себя ответственности.
«Советская номенклатура ведет свое социальное происхождение прямо от интеллигенции. … Например, такие выдающиеся деятели “перестройки” и “реформ” как Е. Гайдар, С. Кириенко или А. Яковлев (и многие, многие другие, нет смысла перечислять) без всяких оговорок принадлежат к партийной номенклатуре высокого ранга. И не то что бы интеллигенция считала их “хорошими” (прогрессивными) советскими функционерами в противовес “плохим” (реакционерам), нет, их просто не признают за презренных “номенклатрущиков” и все. Не желают видеть очевидного и “не видят”.
Однако интеллигенция и советская номенклатура связаны не только генетически.
Номенклатура вообще весьма своеобразная форма организации правящего класса, она никак не выводится из догм марксистской идеологии и не следует из известных исторических традиций государственного строительства. Зато прекрасно проистекает из ментальности и обычаев русской интеллигенции.
Мы не хотели бы быть превратно понятыми таким образом, что номенклатура и советская интеллигенция тождественны, или что номенклатура есть элита интеллигенции. Проблема не сводится к взаимоотношениям интеллигенции и номенклатуры. Важно то, что сам принцип номенклатурности вполне во вкусе интеллигенции и поэтому привился в советской жизни (фактически сохранился и после распада СССР, причем его питательной средой явилась в большей мере либеральная интеллигенция). По своему духу идея номенклатуры глубоко интеллигентна, — контролировать власть, по возможности уклоняясь от прямой ответственности, поскольку интеллигент желает “отвечать” лишь за приверженность Идеалам, но не за последствия своих деяний.»
Еще один фактор интеллигентности номенклатуры — это претензии на способность управлять всем, чем угодно. Номенклатурный работник мог «заведовать», скажем, тяжелой промышленностью, а потом (в том числе и по причине некомпетентности) мог быть переведен на что угодно, скажем, на пропаганду чего-то там где-то там. Если сильно провинился — то могли отправить «в глубинку», но все равно — руководить.
Интеллектуалу этого выверта мышления никогда не понять: как можно уметь руководить всем подряд? Для того, чтобы делать это качественно, надо знать соответствующее производство, отрасль науки и т.д. Разгадка проста: целью ставится не развитие и прогресс, а сам процесс руководства. Продвижение Гениальных Идей.
Одной из такой идей была (правда, никогда не высказываемая в явном виде) прогрессирующая профанация интеллектуального труда и образования как такового.
Сергей Волков, «Интеллектуальный слой в советском обществе»:
«В сферу умственного труда включались профессии и занятия, едва ли имеющие к нему отношение. Плодилась масса должностей, якобы требующих замещения лицами с высшим и средним специальным образованием, что порождало ложный “заказ” системе образования. Идея “стирания существенных граней между физическим и умственным трудом” реализовывалась в этом направлении вплоть до того, что требующими такого образования стали объявляться чисто рабочие профессии. Как “требование рабочей профессии” преподносился и тот прискорбный факт, что люди с высшим образованием из-за нищенской зарплаты вынуждены были идти в рабочие. При том, что и половина должностей ИТР такого образования на самом деле не требовала (достаточно вспомнить только пресловутые должности “инженеров по технике безопасности”).
Обесценение рядового умственного труда, особенно инженерного, достигло к 70-м годам такого масштаба, что “простой инженер” стал, как известно, излюбленным персонажем анекдотов, символизируя крайнюю степень социального ничтожества.»
Таким маневром интеллигенция одновременно обеспечивала себе легитимность (мол, среди рабочих тоже есть рабочая интеллигенция и т.д.) и проявляла свои склонности к разрушению всего, что может быть созидательным.
В заключение процитирую рассуждения Эрвина Лангмана об истоках ненависти русской творческой интеллигенции к стране происхождения.
«Не поручусь за новизну своей мысли и за ее истинность, но кажется мне, что здесь главным стимулом является заложенный в подкорку уже на генетическом уровне страх.
Страх легко объяснимый, если мы посмотрим повнимательнее на пресловутые “сталинские репрессии”. Практически с полной уверенностью можно сказать, что подавляющее большинство тех, кто попал под расстрел, принадлежали к образованной части населения — интеллигенция, военные, и т.д.
Причина такого распределения предельно ясна — взлетевшая на волне революции гнусь была ярым противником какого бы то ни было государственного строительства, фактически в большинстве своем исповедуя тот самый принцип “Россия — вязанка хвороста для мировой революции” — плюс желание собственного обогащения. В этих условиях начатое Сталиным строительство СССР как новой Российской Империи с социалистическим устройством экономики — было бы обречено на провал, в силу противодействия этой массы.
Рецепт лежал на поверхности и был использован. Мешавшие строительству были стерты в лагерную пыль. Вместе с ними — какой–то процент непричастных и вообще невиновных — но уж извините, не было в НКВД телепатов.
Вслед за очищением армии и промышленности — почистили и НКВД, убрав оттуда “возомнивших”.
Если бы существование сталинской системы продолжилось (смени его Берия, скажем) — все бы закончилось нормально, но… ударом по системе стала “оттепель”. Массовая реабилитация, которая на самом деле была тягчайшим преступлением перед народом. Дети и внуки репрессированных получили карт-бланш как “пострадавшие”.
И выплеснули на страну запас ненависти. Когда прогнившая советская бюрократия разрушила СССР — были сняты последние ограничения.
Творческая интеллигенция — “недострелянные ублюдки” — потеряли последние ограничители. И если кто-то считает, что они “исправятся”, или что “можно приставить хорошего консультанта, и фильм будет правдивый” — то он заблуждается.
Никогда они не исправятся. Они ненавидят Россию (“эту страну”), даже часто не сознавая своей ненависти. Ненавидят по очень простой причине — существование сильного государства, державы, блюдущей интересы своих граждан — несовместимо с личным благополучием 9/10 этой шоблы.
Поэтому они будут делать все, чтобы внушить народу мысль об отвратительности СССР. Параллельно будет пропагандироваться “Россия, которую мы потеряли”. Как безопасное плацебо — ибо Монарха нет, и никаких перспектив возвращения Российской Империи — нет тоже. Если бы такие перспективы — перспективы трансформации РФ в Российскую Империю — в настоящую Империю, а не сусальный лубок — действительно были бы — поверьте, каждый Император в отдельности и все вместе уже были бы смешаны с грязью не хуже, чем попытались смешать Сталина.»
Добавлю, что сейчас ведется — именно по указанным причинам — идеологическая война против Империи как идеи, уж очень она ненавистна интеллигентам.
Интеллигентская гносеология
Об оторванности интеллигентских идей от действительности уже писалось, и нижеследующий отрывок логичнее было бы привести ранее. Но тогда я еще не читал эту работу, так что добавлю еще один важный для понимания интеллигентского мышления аспект.
Симон Кордонский, «Административные рынки СССР и России», глава «Интеллигентность как административно-рыночный товар»:
«Обычное научное знание и методы познания недоступны российским интеллигентам, поскольку это элементы совсем другой, не интеллигентской культуры. Интеллигенты используют вырванные из контекста научного исследования понятия, факты, эмпирические обобщения и диагностические формулы, включая их в свои театрализованные концепции на правах “научно доказанных” предпосылок деятельности. Использование научной атрибутики в нормальном обществе безвредно, поскольку нейтрализуется сложными механизмами научного сообщества и политической практикой, проверяющей идеологемы на адекватность. Но в интеллигентном обществе образы из театрализованной истории неизбежно становятся понятиями объясняющей и утверждающей самое себя идеологемы и не поддаются ни верификации, ни фальсификации. …
Эти теории не подлежат научной критике, но только научному (или клиническому) исследованию — как факты социологии (или психиатрии), их описывающих, систематизирующих, исследующих экспериментально и в конечном счете объясняющих.
…основной формой познания мира для интеллигенции является историзованное искусство (отсюда и концептообразующая функция искусствоведения). Но восприятие и переживание окружающего через отождествление с художественными типами (даже нищих интеллигент воспринимает по степени их театральности) не исключает других форм исследовательского отношения к миру. Из многообразия форм собственно познавательного отношения к миру интеллигенты предпочитают редукцию и экспертизу. Часть интеллигентов имеет склонность редуцировать значимую для них историческую и политическую реальности до профессионально знакомой и используют профессиональные, иногда очень качественные знания для о