Тот вечер мы провели просто прекрасно. Мы танцевали, я познакомилась с прекрасными женщинами и флиртовала с очаровательными мужчинами. В то время как большинство моих друзей дома влюблялись в «женатых», здесь веселилась компания из 30-летних одиночек, которые любили свое одиночество. Их карьеры набирали обороты, и они наслаждались недоступными им в 20 лет деньгами и свободой, которую каждый из них защищал словно мать-медведица своего медвежонка. Зайдя в бар, каждый член этой компании сразу же знакомился с множеством людей, и все они танцевали с ночи до самого утра. Мы завладевали вниманием, куда бы ни входили. Я мечтала о Феррисе, но попутно проводила время на самой крутой вечеринке в жизни.
Наступил канун Нового года. Я все еще не «соединилась» с Феррисом и уже начала подумывать, а не слишком ли мы с ним похожи, он же к тому времени так и не сумел очаровать ни одну из приведенных моделей. Поэтому я все еще сохраняла надежду на поцелуй в полночь – под фейерверки, громыхающие в жгучей парижской ночи.
Мы с Эммой и Салли пробирались сквозь парижскую ночь в Американский кафедральный собор. Столы внутри помещения ломились от еды, играла музыка, девушки щеголяли в роскошных платьях, а молодые люди в смокингах, бархатных жилетах и нарядах от Givenchy.
На вечеринке присутствовали члены парижской алжирской мафии, которые дали свой номер Феррису «на случай, если произойдет какое-нибудь дерьмо» (никакого дерьма не случилось, но этот номер открыл нам доступ к множеству крутейших столиков в лучших парижских клубах). Там были парни, руководившие финансовыми делами целых стран, художники из журнала New Yorker и молодой англичанин, который проведет следующие восемь лет в Ираке и Афганистане как правая рука Дэвида Петрэуса[13]. За свой последний месяц жизни в городе Феррис познакомился с десятками парижан, и они тоже пришли на праздник, собравший гостей из США и разных уголков Европы.
Посреди гостиной возвышалась кованая железная лестница, которая уходила высоко наверх, на колокольню собора. Эта лестница походила на Эйфелеву башню и на весь Париж одновременно. Весь вечер люди стремились подняться по ней все выше и выше, достигая в итоге самого верха башни и пытаясь не свалиться за ограждения от выпитого шампанского.
На Феррисе тогда был голубой вельветовый смокинг, который он с тех пор надевает на каждый Новый год. (Я только что написала ему, попросив подтвердить, что он никогда его не стирает. И получила следующий ответ: «Ежегодный костюм коровы на Хэллоуин – вот что требует стирки, но я и его не стираю. А голубой вельветовый смокинг трогать уж точно ни к чему. Так что… нет». Феррис ни разу его не стирал.) Как бы то ни было, но еще чистый смокинг в тот вечер явился перед нами впервые, когда его хозяин вышел поздороваться с нами, вооружившись метровой бутылью красного вина и бутылкой абсента, которую он привез из Берлина. Феррис налил нам и того и другого. Он выглядел таким довольным из-за того, что я приехала, поцеловал меня в обе щеки, отметил, что я великолепно выгляжу и… затем проделал все то же самое по отношению ко всем остальным гостям. Так и прошел вечер. Я кружила вокруг Ферриса, но он ускользал от меня. Другой приятель чмокнул меня в полночь, когда мы все вместе стояли на верхушке колокольни, глядя под пронизывающим ветром на фейерверки, расцветавшие над Парижем.
Но вечеринка продолжалась.
Парочка ребят так же безуспешно охотилась за мной, как я за Феррисом. (Подобное частенько случается на вечеринках, когда толстые женщины гоняются за мужчинами, которые охотятся за симпатичными моделями – все бегают по кругу, и никто никого не может поймать.)
В шесть утра вечер наконец завершился, потому что брат Ферриса должен был проводить службу в девять. Я стояла перед собором со своими новыми 60 друзьями, в равной степени счастливая и разочарованная. На прощание я обняла Ферриса и пошлепала домой.
Следующее «утро» наступило у меня где-то в час, когда я проснулась и, оставив Эмму и Салли спать дальше, отправилась завтракать в одиночестве. Для этой цели мне посчастливилось найти идеальное кафе, крошечное и теплое. В первый раз за всю мою поездку из-за туч выглянуло солнце, его лучи отражались от окон церкви Святой Марии Магдалины и падали, практически ослепляя, прямо мне на лицо. Эта модерновая церковь, законченная в 1842 году, была похожа на греческий храм. Она красива, но, на мой взгляд, пытается казаться тем, чем она не является. Я почувствовала, что истощена, ведь мои надежды потерпели крах в этой компании, состоящей из потрясающих людей. После завтрака я вошла в собор, опустилась на колени и поблагодарила Господа. Пусть я не нашла свою истинную любовь, но зато я познакомилась с людьми, которые сделают меня счастливой и без нее. Моя жизнь становилась похожей на ту, какой она и должна была быть.
В конце концов я осознала, что хочу быть с Феррисом не больше, чем он со мной, – мы были слишком похожи. В фильме, кстати, Феррис не встречается с женской версией Ферриса. Он встречается со Слоан, девчушкой, которая в восхищении машет ему вслед, когда он отправляется в плавание, вопрошая: «Как же он это делает?» Я не была такой девчушкой. Мне самой хотелось отправиться в плавание.
Когда Феррис вернулся домой из Парижа, он пригласил к себе в гости огромную толпу друзей на ужин – чтобы предаться воспоминаниям. В числе приглашенных была и я. И когда я вошла в дом, о котором столько мечтала, меня обняли десятки людей. Стать частью этого мира счастливых 30-летних одиночек, которые знают, как прожить свою жизнь смело и играть по-крупному, было намного круче, чем цепляться за ногу гея-барристера.
Бен сделал попытку снова сойтись, и хотя мне очень хотелось быть рядом с этим удивительным мужчиной, что-то глубоко внутри меня кричало, что я еще не готова превратиться в половинку целого. Пришлось бы пропустить слишком много веселья.
Глава 4Ребенку я предпочла Аргентину
Международный аэропорт Лос-Анджелеса -> Международный аэропорт Эсейсы, Буэнос-Айрес
Отправление: 15 марта, 2005
Во многих важных смыслах Аргентина стала моей первой любовью. Это первое место, куда я отправилась совсем одна, и я влюбилась в него всей душой. В чем-то моя симпатия объясняется тем, что Аргентина позволила мне посмотреть на себя иначе, как будто я была в летнем лагере и впервые встречалась с человеком, который мной восхищался. Аргентина заставляла меня чувствовать себя как будто освещенной, девчонкой, ради которой снимает камера и играет музыка, девчонкой, способной впервые разбить тебе сердце.
Я оказалась в Аргентине, потому что мои друзья решили, что наличие у меня воображаемых молодых людей, которые меня не любят, требует некоторых… перемен. Поэтому они втайне зарегистрировали меня на сайте знакомств и переписывались от моего имени с несколькими мужчинами, в итоге показав мне самого, на их вкус, лучшего. Я никогда до этого ни с кем не знакомилась через Интернет во многом потому, что мне хотелось сделать свою историю как-я-встретила-вашего-папу более интересной. Саша и Хоуп решили, что это слишком тупо и что кто-то должен позаботиться о романтической стороне моей жизни. И они нашли мне парня, который водил «Фольксваген Жук». Не крутой старенький «Жук», а самый новый.
Депрессивно, не правда ли?
После семи лет работы над «Шоу 70-х» мне осталось дописать один сезон, – и это значило, что грядут мои последние весенние каникулы, которые я проведу в путешествии – через год мне придется искать работу. Но все, с кем я обычно путешествовала, были либо слишком загружены на работе, либо безработны, либо слишком замужем, либо слишком беременны. И вот она – ПУСТОТА.
«Кристин, такая пустота – это хорошо, – сказала мне мать. – Ты всегда бежишь вперед, чтобы наполнить свою жизнь сплошным весельем. Но ничего нового или хорошего не случится, пока не будет свободного места, куда его можно втиснуть. Такие пустоты необходимы и прекрасны».
В итоге я провела неделю после года работы, просто привыкая к пустоте и пытаясь прочувствовать это ничто… а потом купила билет в один конец до Аргентины.
Вообще моей матери не стоило удивляться ни моим двойственным чувствам относительно того, чтобы осесть где-то, ни моей страсти к путешествиям на юг. Я по обоим пунктам была уже третьим поколением в семье. Моя мать обожала Латинскую Америку, и, как я уже упоминала, одной из причин, по которой они развелись с отцом, было ее стремление жить более полной, сексуальной жизнью, сопряженной с множеством путешествий. Поэтому мои родители разошлись, и когда мне было 15, а ей 38, мы обе отправились на свидания впервые.
«Кто, черт побери, пойдет с ней на свидание?» – удивлялись мы с Сашей, обсуждая мою крошечную, симпатичную, харизматичную и успешную мать, которая если не работала, то каталась на лыжах, погружалась с аквалангом и готовила гурманские блюда. «Надеюсь, она не будет ревновать, когда у меня будет много свиданий, а у нее ни одного, – добавила я, окуная очередную печеньку Орео в арахисовое масло и запихивая ее в рот на моем пухлом, покрытом прыщиками лице. – Убей меня, если я все еще буду искать парня в тридцать».
Она нормально справлялась. Как героини «Секса в большом городе». У моей матери даже были милые клички для мужчин, с которыми она встречалась: например, «Пончик» (на первом свидании купил ей пончик), «Плащ» (пришел на их первое и последнее свидание в плаще), «Нервный разрыв в аэропорту Каракаса» (понятно из названия). Мужчина, в которого она в итоге влюбилась, был колоритным, выросшим в Америке европейцем, который жил и занимался бизнесом в Мехико… и который разбил ей сердце. Его звали Ласло, но Саша называла его «Обещал все, не дал ничего».
Ласло не желал переезжать в Штаты, а моя мать не хотела заставлять меня и бабушку переезжать в Мексику, и она проиграла его 20-летней инструкторше по аэробике, которая жила на его улице. Но ее любовь к Латинской Америке сохранялась всегда, несмотря ни на что, и это передалось ей от