ИСПЫТАНИЕ МУЖЕСТВА
Достоинства не поделены поровну между людьми. От века рассказы о храбрости и трусости чередуются неустанно, будто лишь для того, чтобы опять и опять напомнить эту истину. Если люди заговорят о трусе, то тут же поспешат привести пример мужества и отваги. Так произошло в нашем Шхальмивоко после того, как оттуда ушел Астемир. Если заговорят о трусости и малодушии Рагима, опозорившегося в истории с Сарымой, то тут же упомянут и о мужестве Астемира Баташева, который хотя и не похищал невесту, зато не подчинился воле начальника округа и скрылся…
Рагим позорно провалился со своей затеей, не выдержал испытания, достойного мужчины. В то же время Астемир испытывался на мужество еще круче. И вот рассказ об этом.
Казалось бы, Гумар первым должен был донести об исчезновении непокорного Астемира. Ведь это же равно дезертирству! Это прямое уклонение от службы царю и отечеству! Но Гумар сам себя поставил в дурацкое положение. Здорово гульнув на проводах Кабардинского полка, он спьяна хвастал, что не кто иной, как именно он, Гумар, послал Баташева туда, откуда нет дороги назад.
Диса закричала, что теперь Астемир непременно вернется с крестом. Она имела в виду то осквернение, какое несут мусульманину кресты гяуров, навешиваемые на грудь…
Покуда спохватились, Астемир ушел далеко.
Поначалу он нашел пристанище у своих давнишних друзей адыгейцев, бесчисленных родственников Думасары. Здесь он мог годами чувствовать себя в безопасности. Но не в его натуре было сидеть взаперти без дела.
Ближайшим городом был Армавир — купеческий городок, по-кабардински Шхашохиж, что значит — выкуп головы. Во времена крепостного права сюда сгоняли крепостных и объявляли торги и выкуп на волю. Астемир с грустью думал о том, что и он сейчас готов заплатить головою за право вернуться к Думасаре и детям, лишь бы повидать их. Селения, через которые он брел, были знакомы ему — чуть ли не в каждом из них молодые Астемир и Думасара останавливались по дороге из Адыгеи в Кабарду, справляя свадьбу. Могли ли не волновать эти воспоминания?
В ту пору родичи Думасары, с которой Астемир познакомился на празднестве по случаю возвращения на родину знатного и богатого адыгейца, отнеслись к Астемиру неприязненно. Родители девушки не позволяли ей и думать о том, что она может выйти замуж за кабардинца, чью мать прозвали Индюшатница.
— У этого джигита и сажи в очаге не бывает, — так отзывались о Баташеве братья Думасары.
Думасара сама решила свою судьбу. Она сочинила песню о возлюбленном своем Астемире, к которому летит ее сердце, и о братьях, жестоких джигитах, которые удерживают этот полет безжалостными руками. Сердечная, проникновенная песня так понравилась людям, что на другой день ее пели по всему аулу, а еще через несколько дней — по всей Адыгее. Всюду осуждали неразумных братьев, не желающих счастья сестре. Братья Думасары сдались. Больше того! Они отказались взять калым, чтобы доказать свое бескорыстие.
Вспоминая прошлое, Астемир не раз думал о том, что жизнь полна всяких неожиданностей. Так и теперь: вчера Клишбиев отправил за дверь страшного Аральпова, чтобы побеседовать с Астемиром, как кунак, с глазу на глаз. Сегодня тот же объездчик Астемир — осиротевший беглец, а что случится завтра — неизвестно. Может быть, все к лучшему!
«Ты родился в рубашке», — не раз говорила Астемиру старая нана. И Астемир вспоминал эти ее слова.
Вскоре один из родственников Астемира пообещал замолвить о нем слово известному по всей округе конеторговцу Мурадову. Вот и случилось так, что блуждания Астемира привели его во двор к этому человеку.
Тут-то и пришлось Астемиру выдержать испытание на мужество! Самодуру Мурадову требовались такие табунщики, которые способны были не сходить с седла сутками, перегоняя коней с берегов Терека на Кубань, на конные дворы. Но этого мало — он брал на работу только отчаянно храбрых джигитов, таких, которые не дрогнут перед ним самим.
С первых же слов Мурадов дал понять Астемиру, что ему придется иметь дело с конокрадами и со скупщиками ворованных коней.
— О князе Жираслане слыхал? — как бы мимоходом спросил Мурадов, и Астемир, догадываясь, чего от него ждут, отвечал в том же тоне:
— Приходилось.
— Мои люди, — продолжал Мурадов, — ни в чем не должны уступать людям Жираслана — ни в сметке, ни в отваге. Способен ли ты быть таким?.. Никто не смеет подвести старого шхо Мурадова, но и я, старый волк, не оставлю в беде своего человека. Под моим началом разные люди, но все сходны в одном: они не погнушаются ничем для блага своего хозяина. Я не спрашиваю тебя, откуда ты. Меня интересует только одно, — продолжал Мурадов, — каков ты есть передо мною? Так покажи ж себя, старый шхо ждет.
Старым шхо — старым волком — не напрасно называли Мурадова, и он не чурался этой клички. И в самом деле, мускулистый седеющий человек с желтыми, волчьими глазами, в серой черкеске был похож на серого волка. Левую руку он не вынимал из кармана: с японской войны Мурадов вернулся с двумя георгиевскими крестами и одной рукой — другая отсохла после ранения. Он занимался тем, что продавал армии краденых лошадей, и считал, что таким образом продолжает патриотическое дело, полезное и для себя и для российской кавалерии.
Вот каков был Мурадов.
У Астемира выбора не было. Куда идти дезертиру, у кого еще искать работу?
Мурадов повел его на конюшенный двор. Служивые люди сразу поняли, зачем хозяин привел новичка. Молодой, великолепный необъезженный серый конь был выведен из стойла. Конь дрожал всем длинным телом, раздувал ноздри, косил огненным глазом на приближающихся людей. Двое дюжих парней держали его за поводья.
— Плетку! — Мурадов кивком головы показал, кому передать плетку, и, выполняя приказание, конюшие отступили от коня.
— Как его кличка? — спросил Астемир.
— Емлидж. Но ты можешь окликать его по-своему.
— Ладно! Для меня это будет Пох. Сторонись! — крикнул Астемир.
Конюхи, сорвав с головы коня недоуздки, отскочили в сторону. Астемир, ухватившись за гриву, мигом оказался на нем.
Конь рванулся, завертелся вьюном, норовя укусить непрошеного седока за ногу. Астемир выхватил из-за голенища плетку.
Конь встал свечкой. Всадник пришпорил его. Животное, изогнув шею, понеслось по двору. Комья мягкой земли полетели из-под копыт.
Мурадов от восторга даже взвизгивал.
Астемир осадил укрощаемого коня. Из горячей розовой пасти валил пар. Конь по-прежнему дико водил глазами, но уже не пробовал сбросить всадника. Поединок, однако, на этом не кончился. Люди ждали, чего еще потребует Мурадов.
— Видишь тот берег? — спросил он Астемира.
— Вижу.
Со двора был виден вдали противоположный берег многоводной здесь Кубани, поросший ольховым лесом.
— Гони туда Емлиджа и принеси мне ветку ольхи, — бросил Мурадов. — В коне я уверен, он выдержит, посмотрим, выдержишь ли ты.
Астемир огляделся.
Все с любопытством ожидали, как поступит Астемир.
«Что это, издевательство? — думал он. — Но пусть даже издевательство! Я не дам Мурадову победить себя!»
Осенние холодные волны реки пугали коня. Астемир направил его против течения. Сначала конь отталкивался от мягкого дна задними ногами, потом поплыл. Но вот он опять ступил ногами на песок, вот вынес Астемира на берег. Ай да Емлидж! Ай да Пох! Это конь!
— Ай да новичок, ай да объездчик Астемир Баташев! Это всадник, — приговаривали люди, оставшиеся на берегу.
Астемир ударом кинжала отсек ветку и направился обратно.
Казалось, победа уже близка, когда вдруг Емлидж запутался ногами в каких-то корягах.
С берега увидели, как Астемир погрузился в воду чуть ли не по плечи.
— Бросай, — кричали с берега, — плыви!
Мурадов не переставал скалить зубы, ему по-прежнему было только весело. Надрываясь от смеха, он хватался за живот.
— Давай назад! Бросай! — кричали люди.
Шумно неслась вода, фыркал конь. Астемир соскользнул с коня, не выпуская из рук ни повода, ни срезанной ветки. Но вот конь освободил ногу, рванулся вперед. Астемир плыл за ним, держась сначала за повод, потом за хвост.
И когда конь вынес его на берег Астемир не подал Мурадову ветку ольхи, ради которой рисковал жизнью, а зло оглядев хохочущего самодура, переломил ее о колено и бросил в реку.
Волны подхватили ветку, но и это пришлось по душе Мурадову, он был вне себя от восторга.
— С этой минуты тебе идет оклад старшего табунщика, — сказал он. — Живи у меня… когда-нибудь ты и сам с удовольствием вспомнишь это испытание! Валлаги!
И Мурадов опять заржал.
Как сказать, — может, старый волк был прав. В трудное это время было полезно запастись мужеством и проверить себя самого.
Так или иначе, Астемир въехал во двор с высоко поднятой головой, на коне, признавшем всадника и новую свою кличку Пох, что значит — беломордый.
И еще долго конь шумно отряхивался и мотал головой, обдавая окружающих брызгами, а Астемир выжимал свою одежду.
С этого дня Пох стал другом Астемира, и это служило беглецу большим утешением в его вынужденной разлуке с семьей.
ЗОЛОТИСТЫЙ КАРАБАХ
Осень и первые зимние месяцы прошли в неутомимых разъездах по берегам Кубани, Лабы, Зеленчука и Терека.
Мир оказался не таким, каким привык представлять его себе объездчик из Шхальмивоко, — разнообразнее, интереснее, хитрее. Куда как хитрее! За это время Астемир узнал людей, похожих и на Мусу, и на Гумара, не один раз встречал господ, напомнивших ему Берда Шарданова или Клишбиева, не один раз сталкивался с такими, которые не уступили бы и самому Аральпову в жестокости и алчности. Но увидел Астемир и многих умных, сердечных, чистых душою и справедливых людей.
Хлопотливое и утомительное занятие — скупка лошадей. Но почтение к имени Мурадова и страх перед мим облегчали работу скупщиков. Достаточно было начать разговор со слов: «Шлет тебе привет Мурадов», чтобы самый знатный, самый богатый человек, холодный и надменный, с готовностью выслушал Астемира. В обязанности скупщика и табунщика входило узнавать, у кого и сколько продается лошадей, какой масти, какого возраста и какого роста, какую цену запрашивает владелец. С этими сведениями Астемир спешил к Мурадову. В отдаленные края Мурадов отправлялся сам в сопровождении Астемира, из ближних мест лошадей пригоняли в усадьбу Мурадова. Таким образом собирался новый табун. Табунщики объезжали верховых лошадей, вырабатывали у них хороший шаг, легкость бега; конюшие кормили их, чистили, купали. В короткое время хороший уход выправлял конскую стать. Все кони держали головы с достоинством, как любил выражаться Мурадов. Шерсть блестит, в глазах огонь.
Затем в усадьбе появлялся казачий есаул — ремонтер. После щедрого угощения совершалась купля, и табунщики гнали лошадей в Батайск.
Новый друг Астемира, его конь Пох, ни разу не подвел хозяина — ни когда от него требовалась выносливость, ни когда успех дела зависел от его резвости.
— Если не умрешь, из тебя толк будет, от сучки рожденный, — такими словами выражал Мурадов свое удовлетворение и при этом шевелил жесткими усами, не сводя с Астемира желтых глаз.
Не всегда, однако, небо остается ясным. Не все ухищрения конокрадов постиг Астемир — и за это поплатился.
Как-то на большом базаре в ауле за Тереком двое горцев предложили Астемиру за бесценок отличного скакуна. Астемир соблазнился, имея на такой случай разрешение Мурадова действовать самостоятельно. Продавцы и покупатель вволю похлопали друг друга по рукам, сговорились. Астемир вернулся домой с великолепным золотистым Карабахом на поводу. Плавно и изящно шел Карабах под седлом. Не скакал, а пружинил. Под шелковистой шерстью играли мышцы. Красиво вилась грива, гибко гнулась шея. Не конь — чудо!
— Видит аллах, если не помрешь, из тебя толк выйдет! Ай да Астемир! — восхищался Мурадов. — Ведь этот конь — под седло командующему.
Мурадов велел прятать коня, на прогулку выводить только ночью. Еще бы, на нем можно немало заработать! Даже если бы появился прежний владелец, Мурадов сумел бы получить хорошее отступное, а пока что он не мог налюбоваться конем.
Перед этим Мурадов сам проезжал Карабаха, вернулся веселый и сказал Астемиру, что едет в Батайск к другому есаулу, а его, Астемира, оставляет во дворе старшим.
Астемиру же в этот вечер было как-то особенно сиротливо и грустно. Ночь обещала быть свежей. По обыкновению, он устроился в каморке при конюшне на соломе. Не спалось. Предчувствие какой-то беды не покидало его. Не случилось ли что-нибудь недоброе дома? Не пора ли попытаться тайно навестить Думасару?
Астемиру вспомнилась такая же бессонная ночь после разговора с Клишбиевым, вспомнились слезы Думасары, теплое дыхание спящих детей, вздохи старой наны, и понемногу он забылся…
Проснулся он с тем же чувством тревоги. Кричали петухи. Ему послышался приглушенный топот копыт. Не вернулся ли Мурадов? Нет, так скоро хозяин не вернется. Что же это? С вечера, пользуясь своею властью старшего, Астемир отпустил сторожа и одного из конюхов на свадьбу в соседний аул.
Раздалось конское ржание, треск досок, отдираемых от забора. Сомнений не оставалось — конокрады.
Астемир вскочил, но, как назло, никак не мог найти пояс с пристегнутым к нему наганом. Ах, зачем он отпустил сторожей! Наконец под кошмою нащупал наган, выскочил за порог. Ночь стояла безлунная, темная, но он успел увидеть, как два всадника перемахнули через забор. Астемир выстрелил — куда уж тут!..
Карабаха в стойле не было. В заборе зиял пролом.
Разбуженные шумом и стрельбой, во двор сбегались работники.
— Воры! Увели Карабаха!
— Ай-ай! Да помилует нас аллах!
— Седлать коней, скакать вдогонку!
— Бежать к знахарке, — советовал старый конюх Ильяс. — Она укажет следы или заворожит Карабаха, отнимет у него ноги, и воры не уйдут…
Но молодые, конечно, рассуждали вернее.
— Скакать за конокрадами! — кричали они, пристегивая кинжалы, да Астемир и сам уже выезжал на своем Похе.
Его осенила догадка: несомненно, действовали те самые горцы, которые продали ему Карабаха. Ловкачи конокрады уступают коня дешево — отдают его на откорм, на содержание, а затем снова выкрадывают и продают таким же доверчивым людям. Как они одурачили его!
Да! Большая беда стряслась. Хорошо, если Мурадов только уволит, а чего доброго — отдаст под арест по подозрению в сговоре с ворами, тогда Астемиру придется ответить за все разом. Не видать ему ни ласковых глаз Думасары, ни яблонь в саду, ни кукурузы в поле, не слышать теплого дыхания Лю и Тембота, не чувствовать на голове старой доброй руки матери.
Пох заржал, почуяв близость других коней, близость знакомого Карабаха. Далеко впереди, на дороге, взбегающей в горку, на фоне неба мелькнули силуэты двух всадников и коня на поводу. Это они!
— Отпустите коня, не то из ваших глаз звезды посыплются! — кричал Астемир, стреляя в воздух.
Разумеется, слов его воры не слыхали.
Астемир понимал, что ему одному с ворами не справиться, но он все равно решил преследовать их, чтобы узнать, куда конокрады гонят добычу.
Скачка продолжалась.
Это опять походило на испытание мужества. Опять Астемир, сжав зубы, думал о том, что испытание это необходимо для блага его детей, что он ни за что не должен отступить, и безмолвно повторял то имя Думасары, то имена Лю и Тембота…
Беглецы иногда сворачивали с дороги, они хорошо знали местность. Они направляли бег то по ровному, твердому полю, то через кустарник. Астемир не отставал. Он уже плохо понимал, где находится.
Пох начал уставать и вдруг опять заржал. Астемир увидел всадника, появившегося откуда-то сзади, из кустарника. Кто это? Не скачет ли кто-нибудь ему на помощь?
Впереди тянулась каменная ограда, похожая на кладбищенскую, слева показалась железнодорожная насыпь, вдалеке мерцал красный огонек семафора.
Всадник нагонял его. Пох, чуя его приближение, напряг силы, но Астемир придержал коня. Кто же это — друг или враг?
Вот он. Лицо всадника закрыто башлыком. Этого было достаточно, чтобы Астемир дал шпоры коню, но тут же вспыхнул огонек выстрела. Обожгло ногу, бедро. Опять блеснул огонек. Пох споткнулся, и Астемир вылетел из седла через голову коня…
Когда Астемир очнулся, он услыхал над собою кабардинскую речь, но прежде, чем понял смысл слов, почувствовал страшную боль в бедре, попробовал шевельнуться и не смог.
— Не делай ему больно, — сказал кто-то.
А другой спросил:
— Это адыге или кабардинец, наш брат?
— Да, похоже, что человек из наших. Сейчас придут и перевяжут ему рану.
Астемир открыл глаза и увидел себя в железнодорожном вагоне, какие с недавних пор стали ходить между Нальчиком и Прохладной.
Прежде он раза два ездил в таких вагонах и сейчас, увидев те же деревянные откидные полки, выгнутый потолок с круглыми отверстиями, небольшие окна, через которые светил день, понял, куда попал.
Кругом сидели и лежали раненые — забинтованные, полуодетые люди в бязевых рубахах и таких же штанах. Астемир знал: это нижняя одежда солдат и других русских. Но по виду и по говору все люди были кавказцами. Кто рассматривал рану у себя на ноге, кто, страдальчески морщась, здоровой рукой поддерживал забинтованную руку, и все вместе следили за девушкой в белой косынке с красным крестом. Девушка продвигалась от больного к больному, за нею с бинтами и баночками на широком, блестящем подносе, какие Астемиру случалось видеть на пирах у богатых людей, шел военный человек в белом халате. Девушка подошла к Астемиру и склонилась над ним.
— Это кто такой? — спросила она.
Астемир понял: она спрашивала, откуда новый человек? Сопровождавший ее фельдшер объяснил:
— Подобрали без памяти ночью на дороге.
Фельдшер сообщил сестре милосердия — так здесь называли девушек и женщин, ухаживающих за больными и ранеными, — что человек помещен в вагон с разрешения дежурного врача. Куда же, в самом деле, среди ночи девать умирающего!
Астемир был ранен вблизи загородного кладбища и станции Армавир-товарная, где на запасных путях стоял поезд в ожидании дальнейшего следования. Санитары, похоронив умершего в поезде солдата, возвращались с кладбища и натолкнулись на бесчувственного Астемира. Его положили на носилки, только что освобожденные из-под мертвеца.
Так, игрою случая, Астемир все же оказался среди солдат Дикой дивизии, но не на фронте, а в глубоком тылу, в санитарном поезде, идущем в Ростов.
Возможно, что, оказав первую помощь, объездчика передали бы властям в Армавире, но воистину в рубашке родился наш Астемир — поезд тронулся, о случайном человеке забыли. А позже, к обеду, уже как-то само собою он получил миску, и, хотя еще не пришел в себя и не хлебнул ни ложки супа, все равно его теперь можно было считать однокашником всех, кто находился в одном с ним вагоне…
Астемир навсегда запомнил добрые глаза, светлые волосы, ласковую улыбку сестры милосердия. В Ростове она позаботилась, чтобы Астемира перевезли в госпиталь. Впрочем, это было не так уж трудно. Разве он один не имел документов? Разве это первый случай, когда с фронта доставляли солдата, потерявшего не только свои документы, но, случалось, и память? Кто и зачем захотел бы помешать благополучному возвращению солдата-кабардинца? Солдат Дикой дивизии — вот и все. Окрепнет — сам позаботится вернуться в часть или на родину.
Из рассказов земляков Астемир уже хорошо знал, что такое война, как живется на фронте. А в госпитале, слава аллаху, несмотря на все, что увидел вокруг себя Астемир — кровь, страдания, смерть, — жилось не так уж плохо по сравнению с тем, что слышал Астемир о войне.
Не глушь, не тихий, безвестный аул — огромный, яркий и знаменитый город шумел за окнами, а самый госпиталь занял помещение светлое и просторное: раньше сюда ходили господские дети учиться. Тут была гимназия, медресе для русских детей, медресе, в котором учатся истинным наукам, — вот что было тут! В каждой из комнат можно было легко поместить целый кабардинский дом, вместе с очагом и пристройками. Таким образом, как сразу заметил Астемир, в одном этом доме, как соты в улье, разместилось бы все Шхальмивоко.
Еще больше удивительного ждало Астемира, когда он начал вставать и выходить в коридор, похожий на улицу, со множеством дверей по обе стороны и такими большими окнами, что поначалу Астемир не решался подойти к ним. Окна были высоко над землею, и Астемир видел необозримое множество покрытых снегом крыш и труб, из которых валил дым. Это, объяснили Астемиру, и был город Ростов — большой город на берегу синего Дона. Нальчик не мог идти ни в какое сравнение с этим городом, не имеющим пределов.
Когда же Астемир решился и подошел к окну, у него захватило дух. Где-то внизу, будто в ущелье, сновали беспрерывными роями, как муравьи, люди. Астемир отшатнулся. Подошел опять. Нет, ему не почудилось: толпа текла и текла среди высоких стен с бесчисленными, отблескивающими стеклом окнами, а между ними туда и сюда ездили необыкновенные мажары, кибитки, арбы, тарантасы и, наконец, вагоны, как на железной дороге, но без огонь-арбы, по-русски — паровоза.
Астемир был способен простаивать у окон часами.
К нему относились хорошо. Приветливый и общительный человек, «черкес», как его окрестили, никогда никому не отказывал ни в какой просьбе, не уклонялся ни от какой работы, а сам искал ее, и вскоре к кличке «черкес» прибавилось «черкес-истопник». А шутка ли — истопник в госпитале, ведь это уже почти начальство…
Никогда не думал Астемир, что в одном месте, под одной крышей, может быть столько боли и страдания, сколько увидел он здесь, в госпитале. А главное, — и это больше всего занимало Астемира, не одну бессонную ночь он раздумывал над этим, — главное: ради чего люди обречены на страдания и лишения? То, что увидел тут Астемир, напомнило ему бессмысленность страданий Узизы, но дома он знал, что следует делать, а тут становился в тупик. Важные и умные люди в больших чинах и красивые, нарядные дамы нередко приходили к раненым — приносили подарки, иных награждали крестами, медалями. И все эти господа не ужасались, а умилялись при виде страдающих людей и приходили сюда как бы для своего удовольствия. Астемир не находил этому объяснения.
Не сразу судьба свела Астемира с таким человеком, которому он мог решиться высказать все свои недоумения.
Обязанности Астемира росли. Он часто дневалил на кухне, нередко передавал больным гостинцы от их родных. А это было премилое дело! Отделение госпиталя называлось мусульманским. Начальство их не притесняло, а правоверные не забывали своих обычаев: к раненым нередко приезжали родственники с хурджинами, от которых вкусно пахло кабардинскими кукурузными лепешками, бараниной, вареной индейкой или курицей. Покуда Астемир нес такую сумку, ему казалось, что он дышит воздухом родного аула. Как часто хотелось ему рассказать о себе Думасаре, сесть за стол с милыми ему Эльдаром, дедом Баляцо, кузнецом Ботом, приласкать детей… Рассказать старикам обо всем новом, необычайном, странном, интересном и нередко пугающем, обо всем, что изо дня в день узнавал он. Но то ли еще предстояло ему узнать!
ИСТОПНИК
Человек, который больше других пришелся по сердцу Астемиру, был вольнонаемный санитар, вернее — главный истопник. Звали его Степан Ильич, а фамилия Коломейцев. Каков он был с виду? Да так себе, неказистый, рыжеватый и, как многие люди со светлой кожей, слегка веснушчатый даже в зимнее время. Узкие глаза его, однако, были не голубые, а темные и очень пристальные. Внимательными они оставались и тогда, когда он смеялся, а на смех, на веселье истопник не скупился. Любил и сам пошутить, любил подсесть к тем, кто шутил, где было повеселее. Но что самое удивительное, — и это особенно сближало его, русского человека, с кавказцами, — он понимал по-кабардински и по-адыгейски; для всех у него находился салям — привет. Не то в шутку, не то всерьез он говорил, что его держат при госпитале как раз за то, что он знает кавказские наречия.
Астемир не скрывал своего расположения к этому человеку, и Степан Ильич отвечал ему тем же. Когда Астемир настолько окреп, что смог поднимать тяжести, он стал помогать Степану Ильичу в его работе — то подтащит дров, то заменит его у печки, — они еще больше сблизились. Шутка ли — наколоть и приготовить дров, угля и растопить не меньше двадцати печей!
Приятно было Астемиру помогать Степану Ильичу, подолгу беседовать с ним.
Печка растоплена. Дрова, разгораясь, трещат, только подбрасывай поленьев или подсыпай донецкого уголька! Пламя, колеблясь, озаряет лица Астемира и Степана Ильича. Степану Ильичу тоже, видимо, приятна дружба, доверчивость Астемира.
Неторопливо идет их беседа. Степан Ильич внимательно слушает рассказы Астемира с Кабарде, о семье, о Баляцо, о Боте, о Гумаре, о знаменательной встрече Астемира с полковником Клишбиевым, о Жираслане, о том, наконец, что пришлось Астемиру пережить недавно у конеторговца Мурадова. Иногда Астемир, по просьбе Степана Ильича, пробовал пересказывать по-русски сказания о нартах… Он знал много песен от Думасары и сам умел складывать песни.
Астемир видел большую пользу для себя в этих беседах и потому еще, что Степан Ильич учил его новым русским словам.
За время болезни Астемир густо оброс бородой, но не сбривал ее, а Степан Ильич бороду брил, оставлял лишь короткие усы. Он шутил, что сбривает бороду затем, чтобы не подпалить ее у печки, а Астемир, подхватывая шутку, возражал, что напрасно Степан Ильич этого опасается: пламень его бороды помогал бы разжигать дрова, и экономились бы спички.
Каждый, кто прислушался бы к их разговору, немало посмеялся бы — таким подчас забавным был полурусский, полукабардинский язык, на котором они изъяснялись.
Не сразу Степан Ильич открылся Астемиру.
Этот человек, о котором мы еще будем говорить, твердо следовал мудрому предостережению: «Не один пуд соли съешь с человеком, которого хочешь узнать». Видимо, у Степана Ильича были серьезные причины для такой осторожности. Все это Астемир понял позже. Понял он и то, почему Степан Ильич при первом знакомстве переспрашивал его, откуда он родом, и как-то многозначительно повторял название Астемирова аула:
— Шхальмивоко, говоришь ты? Шхальмивоко. Интересно! Очень интересно!
А когда Астемир однажды заговорил об Эльдаре, Степан Ильич опять переспросил его:
— Эльдар? Ну-ну, это какой же Эльдар? Кто его отец?
Астемир рассказал Степану Ильичу, что отец Эльдара, двоюродный брат Думасары, был арестован после Зольского бунта и выслан в Сибирь.
В тот вечер Степан Ильич был необыкновенно молчалив и только коротко повторял:
— Ишь ты… Вон какие дела бывают на свете, Астемир!
Вскоре и Астемиру стало ясно, какие именно дела имеет в виду Степан Ильич.
Приближалась весна тысяча девятьсот семнадцатого года. Наступил февраль, для русских второй месяц нового года.
Однажды Степан Ильич растапливал печь с какой-то особенной, не свойственной ему яростью. Долго не отвечал он на попытки Астемира заговорить с ним и вдруг, оборотясь к кунаку, сказал:
— Так-то, Астемир! Царя не стало.
Астемир обомлел и ничего не понял. Как так — царя не стало? Как понимать эти слова? Ничего себе, — царя не стало, хороша шутка!
— Да не шутка, а всерьез, — отвечал Степан Ильич. — Свергли царя, Астемир. Царь отрекся от престола. Понятны тебе эти слова?
Нет, и эти слова не были понятны Астемиру.
Дружески глядя на Астемира, Степан Ильич приободрил его:
— Ничего, поймешь. Скоро все поймут это. Но то ли еще будет! Мы с тобой, Астемир, теперь только начинаем настоящую жизнь… Твое Шхальмивоко тоже еще увидит иную жизнь — без Гумара. Хотел бы ты жить в своем Шхальмивоко без Гумара?
Мало того — в этот же вечер Степан Ильич сказал:
— Скоро пойдем с тобой к Эльдару.
— Как так — к Эльдару? Зачем пойдем к Эльдару?
— Есть у меня к нему дело.
— Есть дело к Эльдару? Какое дело?
И вот тут-то Степан Ильич кое-что рассказал Астемиру о себе. Астемир узнал, что позапрошлой зимой Степан Ильич жил не в Ростове, а в Сибири и там встречался с Муратом Пашевым, отцом Эльдара, свояком Астемира, засуженным в Сибирь после Зольского восстания.
— Да ты не шутишь ли, Степан Ильич?
— Зачем шутить, какие тут шутки! Начинаются дела серьезнейшие. Не знаю, Астемир, в шутку или всерьез, но, кажется, мы с тобой тоже родственники.
В этот вечер Астемир узнал, что Мурат Пашев умер на глазах у Степана Ильича. Степан Ильич дружил с Муратом, как сейчас дружит с ним, Астемиром. Они вместе работали на лесоповале в сибирской тайге. Мурат этой жизни не вынес. Но он все равно верил, что придет другая жизнь, лучшая для каждого в его родном доме, а не на чужбине. Он верил, что его гнев против зла, против хищников-князей не пройдет бесследно даже в том случае, если сам он больше не вернется в Кабарду. То, чего не смог сделать сам, он завещал своему сыну Эльдару. И Степан Ильич клятвенно обещал умирающему Мурату найти Эльдара и передать завещание отца.
— И вот, — сказал под конец Степан Ильич, — как видишь, Астемир, старый Мурат был прав, его, а вернее, наш общий гнев не остыл. И мы скоро пойдем с тобой в твое Шхальмивоко… А пока давай топить печи и помалкивать.
И они топили печи и помалкивали до происшествия, с которого в представлении Астемира начались дальнейшие перемены.
Как уже сказано, в мусульманском отделении госпиталя соблюдались свои порядки. Скорей не дадут к ужину ничего, но не пришлют супа из общего котла, где варились сало, свинина. Правоверные готовы были обойтись без ужина лишь бы не оскверниться. На этом и сыграл однажды сосед Астемира по койке Губачиков. Не будь этого происшествия, возможно, события получили бы иной ход.
Балагур Губачиков — да простит его аллах — скрыл от товарищей, что хотя он кабардинец, но крещен в православную веру. Позволяло ли это ему хитрить?
Поправлялся Губачиков быстро, и еще быстрее улучшался его аппетит. Посылок от родственников он не получал. Где развязывается узелок с гостинцем, смотришь, там и Губачиков. Так было до тех пор, покуда болтун и балагур, носившийся по палатам на одной ноге, с помощью костыля, сам не проговорился, что он православный. Правда, он тут же спохватился, но ему уже не верили. Вчерашние его благодетели перестали угощать его. Губачиков ворчал, ворчал и нашел выход из затруднения.
— Правоверные! Сало! Свинья! — раздался однажды во время обеда крик Губачикова.
— Как свинья? Где свинья?!
— Да вот, в миске!
Астемир, сидевший на койке рядом с Губачиковым, первый увидел, что действительно в миске у соседа плавает кусок свиного сала, и первый отставил свой суп, хотя и не очень тщательно соблюдал правила корана. Просто, как и у многих других кавказцев, у Астемира было как бы врожденное чувство брезгливости к свинине.
Вся палата отказалась есть суп. Зашумели. А Губачиков под шумок съел мясо из всех мисок, где оно еще оставалось.
Больные требовали повара и дежурного по кухне.
Возмущение росло. Когда повар появился, над головами замелькали костыли, у кого-то в руках блеснул кинжал.
Испуганные санитары не могли сладить с наседающими на повара разгоряченными людьми. Дело принимало серьезный оборот.
— Одно слово! Выслушайте меня, добрые люди, братья мои!
На койку вскочил Степан Ильич.
— Кунаки!
Нелегко было утихомирить возмущенных горцев, но Степан Ильич все же овладел их вниманием.
— Кто тут хорошо знает коран? — спросил он.
— Я знаю коран, — отвечал Астемир.
— Ну, ты-то знаешь, это для меня не новость… Кто еще знает коран?
Слово «коран» заставило притихнуть самых пылких крикунов.
Степан Ильич стал разъяснять стихи корана, относящиеся к происшествию. Как толкует коран случаи невольного осквернения свининой? А вот как:
— В коране сказано, что грех падает на того человека, кто украдкой накормил другого.
Он на память прочитал несколько стихов корана и этим окончательно подкупил мусульман, и без того охотно признававших истопника своим кунаком.
Даже Астемир был поражен таким точным и широким толкованием установлений священной черноты корана.
Повар был спасен. А кто знает, может, ему грозили не только побои. Нешуточное дело — оскорбить фанатизм мусульманина. Теперь больше других на повара наседал Губачиков, стараясь отвести удар от себя.
— В ад его! — кричал Губачиков. — В ад! В котлы преисподней! — хотя, несомненно, думал в это время о котлах, в которых варилось мясо.
Так или иначе, к моменту, когда в дверях палаты появилось госпитальное начальство, все уже было более или менее спокойно. Однако полковник не счел возможным оставить происшествие безнаказанным.
— Я вышибу из вас эту дурь! — кричал он. — Лишаю горячей пищи всю палату… На трое суток!.. Видно, некуда вам девать свои силы, объелись? Не мешает кое-кому вспомнить фронтовые условия. Бунтовать вздумали! Революция? Да, революция. Но революция — это не значит беспорядок… Революция требует от всех нас высокой сознательности и дисциплины! Война не кончена. Да-с! Молчать! Не потерплю никаких бунтов…
О, как эти выкрики разъяренного полковника напомнили Астемиру сцену в канцелярии Клишбиева!
Но больше всего Астемира заинтересовало слово, которое он слышал отовсюду и значение которого не понимал. Это слово было — революция.
В тот же вечер, оставшись наедине со Степаном Ильичом перед пламенеющим жерлом печки, Астемир спросил Коломейцева:
— Скажи мне, друг, что это значит — революция?
— Революция — это значит… это значит: нельзя раненых солдат лишать горячей пищи… Вот что значит слово революция, — объяснял Степан Ильич. — Революция — это значит: не щади себя, потому что наступило время, когда нужно открыть дорогу правде до конца, вставай за нее, если даже перед тобой генерал или сам царь… Вот что значит революция, Астемир… Революция — это: «Долой Гумара! Долой Клишбиева и Аральпова!» Пусть жизнь устраивают люди, угодные народу, знающие его нужды. Вот что такое революция… Все это нужно хорошо помнить, Астемир. Да, да, запомни и не забывай этого без меня.
— Почему ты говоришь — без тебя? — обеспокоился Астемир.
И тут Степан Ильич признался: возможно, они вскоре расстанутся. Астемир не сразу поверил, что Степан Ильич говорит об этом серьезно. Зачем же расставаться, когда им вдвоем так хорошо?
Проталкивая кочергой толстое полено в загудевшую печь, Степан Ильич продолжал:
— Не горюй, Астемир. В нужное время ты опять обо мне услышишь. А пока вот тебе мой наказ: постарайся остаться здесь, в госпитале, истопником, покуда я не явлюсь за тобой… Говорят, летом госпиталь расформируется и помещение опять займет гимназия. Это русская школа. Постарайся попасть истопником и в гимназию. Так нужно. Мы с тобой настоящие кунаки, Астемир, и у нас еще много общих дел! За что воевали эти люди? — Степан Ильич указал кочергой в сторону палаты. — «За веру, царя и отечество». Как будто и коротко и ясно, но на самом деле далеко не ясно. За веру? За чью веру воевал тот мусульманин, которого полковник лишил борща? За какого царя? Чей царь был? За какое отечество?.. Вот ты, Астемир, очень интересно рассказывал мне про несчастную Узизу. Нелепо. Глупо. Ужасно. Ты верно сравнил это с тем, что видишь тут…
Астемир слушал Степана Ильича с затаенным дыханием. Его слова волновали, переворачивали душу, горячили мозг. Разумение начинало озарять его, как отблеск печей озарял стены. Ему казалось, что он вот-вот поймет то, что беспокоило его всегда прежде — и в ауле, и в медресе, и в мечети, и на сходах, где своевольничали Гумар и Аральпов…
Астемир старался запомнить каждое слово Степана Ильича, как в детстве и в юности запоминал слова корана. Но тогда он воспринимал одни звуки, долго не улавливая смысла «священной черноты корана», и начал понимать значение печатных слов лишь по мере того, как обучался арабскому языку. А теперь каждое слово кунака вспыхивало, как огонь, ложилось в душу навсегда, полное значения, интереса, смысла. Ведь и сам Астемир думал обо всем, что сейчас говорил Степан Ильич. Но прежде он как бы ходил вокруг сундука, не зная, каким ключом сундук открывается. И вот ему давали ключ в руки.
«Долой войну…» «Земля — крестьянам, фабрика — рабочему человеку…» Как это просто и верно! Работай и живи плодами труда своего. Труд должен объединять людей. Вера не объединяет, а чаще разъединяет. И это верно. Разве не так думал и Астемир?
Степан Ильич показал сегодня себя знатоком корана. Это подкупало мусульман, но тот коран, который Степан Ильич поведал одному Астемиру, был правильнее, нужнее, привлекательнее для человека, ищущего истину.
БЕЗНОГИЙ ЗЕМЛЯК
С утра во всех палатах мусульманского отделения только и было разговоров, что о русском истопнике Степане Ильиче, который наизусть, как мулла, как эфенди, знает коран. Многие вышли в коридор, чтобы поскорее увидеть Степана Ильича и снова потолковать с ним… И вот чудеса!..
То, о чем предупреждал Степан Ильич Астемира, случилось скорее, чем Астемир мог подумать: ночью Коломейцев исчез. Истопника как ветром сдуло. Как будто и не было такого человека, Степана Ильича.
Астемир один в госпитале знал, что так должно было случиться. Но молчал.
Он молчал и с особенным усердием принялся топить печи, стараясь выполнить наказ Степана Ильича.
Толки шли разные. Подозревали, что Степан Ильич был вовсе не истопник, а знахарь или даже дух — джинн, который исчез вместе с дымом через трубу. Не напрасно этот джинн кощунственным образом прибег к истолкованию корана…
Астемир думал о своем. Как бы хорошо, на самом деле, жить дальше без таких людей, как Гумар или Берд Шарданов, и даже без таких людей, как Муса. Если бы все стали похожими на кузнеца Бота или Баляцо — честными, прямыми, добрыми, работящими… Вот бы вольно было дышать! Вот было бы сытно!..
Сердце Астемира уподоблялось хорошо вспаханному, напитанному дождем и согретому солнцем полю: брось зерно — на другой день пробьется росток!
Попробовал было Астемир заговорить об этом с другими — ему отвечали:
— Пока бедняк рассуждает о богатстве соседа, в его жестяной лампе выгорают последние капли керосина. Не лучше ли лечь спать?
А можно ведь сказать и так: бесполезно заговаривать с недалеким человеком об умных вещах. Но говорить с самим собой, как пробовал делать Астемир, было не умнее. Астемир молчал, верил и не верил, что можно жить по-другому, без Гумара и без Мусы. Очень он скучал по Степану Ильичу, неясности мучили его, но к этому неясному и тянулась его душа, как растение, выбивающееся из-под камня к свету и теплу.
Как известно, самый хороший учитель — жизнь.
Вскоре еще один случай помог понять Астемиру: в жизни уже сегодня происходит что-то новое, невозможное еще вчера.
В госпиталь доставили тяжело раненного кабардинца. Вглядевшись в небритого, измученного человека, Астемир узнал его. Это был Карим, односельчанин, ушедший в Кабардинский полк вместо Газыза Абукова, племянника Мусы. Карим тоже узнал Астемира. Он успел рассказать, что был ранен не на фронте, а уже под самым Петроградом, главным городом России, куда генерал Корнилов вел Дикую дивизию против адвоката Керенского. А Керенский, дескать, сейчас первый человек по всей России. Не царь, а первый человек! Это и не нравится генералу Корнилову. Генерал хотел вернуть прежний порядок, но по дороге к русской столице произошло такое, чего никто не ожидал. Навстречу дивизии вышли русские солдаты без винтовок, с флагами, за ними шли старики мусульмане. Старики сказали «хох», и вместо битвы произошло братание… И надо же было случиться — шальная пуля поразила Карима…
Его будоражили воспоминания, рассказ перешел в бессвязный бред, и уже ничего нельзя было понять. Астемир о многом хотел бы расспросить его. Шутка сказать — «хох» стариков остановил битву! Такого не случалось даже во времена нартов…
Карим опять произнес волнующее слово «революция». Какая она на вид, эта революция? Что это за адвокат, который заменил в России царя? И что сталось дальше с джигитами под столичным городом Петроградом? Но Карима унесли на операцию. Его принесли в палату без ноги, еще не очнувшегося от действия наркоза. Пробуждался он шумно. И вдруг закричал:
— Ой, нога моя!
Все ждали, что Карим спросит, где его нога. Но Карима беспокоило другое.
— Ой, нога моя, куда ты несешь меня? — спрашивал он, стонал и повторял все громче: — Ой, нога моя, куда ты несешь меня, моя ноженька?
В палате всего нагляделись, но почему-то на этот раз стоны и вопли Карима начали раздражать известного Губачикова, который с нетерпением ожидал ужина. После случая с салом он взял на себя право снимать пробу, поклявшись честно предупреждать, если борщ будет сварен со свининой. Только после его проверки мусульмане брались за свои миски, а он ни одну не оставлял без своего внимания.
Губачиков ворчал: не один Карим, дескать, больной, все больные, каждый должен нести тяжесть, которую аллах возлагает на плечи мусульманина… Но Кариму, видно, трудно было нести эту тяжесть, он метался, кричал и стонал.
Совсем рассердившись, Губачиков брякнул:
— О какой ноге ты кричишь, когда у тебя нет больше ноги?
Карим на мгновение замолк, прощупал то место, где должна была быть нога, к чему-то прислушался, откинул одеяло и крикнул не своим голосом:
— Где она?
Из-под кровати выглядывал сапог. Карим схватил его, прижал к себе и, раскачиваясь, запричитал:
— О аллах, зачем ты заколотил двери моего дома?! Зачем ударил меня так жестоко? Как я буду ходить за плугом, как мне сесть на коня? На одной ноге не дойти мне до своего счастья. О, где ты, моя ноженька, что унесла меня на войну, а принести с войны не захотела? О, зачем я не умер сразу! Зачем согласился подменить Газыза?..
Карим продолжал раскачиваться, прижимая сапог к груди. Не отдавая себе отчета в том, что он сейчас сделает или скажет, Астемир подошел к нему:
— Не плачь, — строго и внушительно произнес он. — Слышишь? Я говорю тебе: не плачь!
Несчастный затих.
Астемир продолжал:
— Бери костыль, иди в Шхальмивоко. Забери там свои ноги. Это на твоих ногах продолжает плясать бездельник Газыз. Небось и сейчас он пляшет кабардинку на чьей-нибудь свадьбе… А вы, — обратился Астемир к окружающим, которые на разные лады обсуждали несчастье Карима, — как смеете вы говорить, что здесь нет виноватого? Виновный есть. Это война. Она требует расправы.
— В войну кинжалом не пырнешь, как в кровника, — возразил один из раненых.
— Нет, — продолжал Астемир, — и войну можно остановить. Это я сейчас твердо знаю. Оружие нужно направить в другую сторону.
— Такие слова уже говорил истопник, и его за это арестовали, — сказал другой раненый. — Смотри, Астемир, как бы и тебя не арестовали, прежде чем ты остановишь войну.
Это замечание заставило Астемира вспомнить совет Степана Ильича до поры до времени помалкивать. Но сказанного не воротишь. Слова Астемира произвели на всех сильное впечатление. Только Губачиков, увидев в дверях дежурных с мисками, с неизменной торопливостью принялся за свои обязанности.
— Давно ли вас лишили горячей пищи за то, что вы лишились ног и рук? — этими словами, сказанными вполголоса, Астемир как бы закрепил произведенное впечатление, хотя его и беспокоило, не понесет ли он наказания за свою невоздержанность.
Однако никто не тронул Астемира. Это было и странно и значительно: в мире явно случилось что-то такое, чему еще не было места вчера… А может, это происходит только в душах людей? Не все ли равно? Это и есть жизнь, думал Астемир.