НУРГАЛИ
Настало время вспомнить о Нургали, и это очень хорошо. Казалось бы, малозначительная история эта ведет к большим событиям, с которых начинается у бывших жерновщиков переход от жизни, завещанной адыге-хабзе, к жизни, какую принесло кабардинцам новое время. Не русский слесарь Степан Ильич Коломейцев, так кто-нибудь другой все равно сделал бы то, что выпало на долю Степана Ильича… А началось все с возвращения Нургали из его долгого и невеселого странствия.
Ровно через год после рождения Лю под шум памятного паводка и после той зимы, когда в овраге нашли тело окоченевшего хаджи Инуса, а именно в начале лета тысяча девятьсот четырнадцатого года, в Шхальмивоко и по соседним аулам долго судачили о двоюродном брате покойного хаджи — о Нургали, отправившемся в загадочное путешествие. Необычайное путешествие затеял этот нищий фантазер, признававший за другими только одно превосходство — богатство, день и ночь лелеявший мечту о собственном обогащении… Дерзкие мечты, сомнительные поступки!
После смерти хаджи Нургали оказался его единственным наследником. Гумар, Аральпов, да и мулла Саид, и даже сам кадий окружного суда — все, конечно, позаботились о ценностях, приплывших в их руки за время сутяжничества хаджи. Но дом, да корова, да еще кое-что все же достались наследнику. Корову и дом в карман не спрячешь. Жить бы дураку в крепком доме с окнами к солнцу, в сторону Мекки, раз привалила такая удача, — так нет же! Неудержимый зуд предприимчивости только теперь и стал по-настоящему разжигать Нургали. Нургали решил осуществить давнюю свою мечту — ехать в далекую страну за золотом, в страну, где, слышал он, золото можно собирать под ногами, как зерно кукурузы, просыпавшееся из мешка.
— Что придумал человек! — восклицали вокруг. — Хочет идти туда, куда и сам Магомет не добирался! Не всякому дано найти пути к счастью. Суди сам. Вот твой брат уж на что был дотошный человек, а разве нашел хаджи Инус то, чего хотел?
— Инус не туда ходил, куда нужно, — угрюмо отвечал Нургали.
И опять слышал возражения:
— Древний Тлепш в железных чувяках дошел до того края земли, где земля скреплена с небом крючками. И все-таки не видел там золота.
— А я доберусь пароходом, — упрямо стоял на своем Нургали. — А пароход сам идет, он не пойдет туда, куда не надо.
Умный Саид покачивал головою:
— Как ты там объяснишь, кто ты, зачем и откуда? Ты не сумеешь попросить кусок хлеба, когда проголодаешься, и воды, когда тебя одолеет жажда. Ты один, а народов и языков на твоем пути будет больше, чем волос в твоей жидкой бороде.
Мулла даже рассказал назидательную притчу:
— Однажды аллах спросил людей: «Чего вы хотите — золота в долинах ваших селений или вечного блаженства в горних селениях рая?» Люди разделились. Одни захотели золота, другие предпочли нирвану. И аллах сделал так: каждому он предоставил право выбирать свою долю. Но алчные навсегда лишились райского блаженства в садах аллаха. Эту участь разделяют и те, кто не гнушается брать золото из рук людей, пренебрегших раем.
Нургали оставался непреклонным.
За короткое время безумный человек продал свою часть наследства — все, кроме дома, засушил бараний бок, да еще и второй, испек на дорогу яиц и кукурузных лепешек, запасся чесноком, наконец разломал стены своего старого, прежнего жилища и заложил саманом двери и окна дома, доставшегося ему от брата-хаджи; посидел в доме у соседа, объездчика Астемира, поиграл с ползающим под столом маленьким Лю и, заручившись обещанием Думасары, что она присмотрит за участком, остающимся без хозяина, вскинул на плечи торбу, крепко стянутую поводом от уздечки, и ушел на станцию.
Позже была какая-то весть о Нургали из большого города, стоящего на Черном море. Не то его обокрали, не то паломники, возвращавшиеся из Мекки, видели Нургали на пароходе, отправлявшемся еще дальше, чем Мекка, за океан, — очевидно, туда, куда влекли безумца его мечты и алчность. И на этом прервались всякие о нем сведения. Грянула война. Новые, хотя и не такие значительные события, как отъезд человека в поисках золота, новые волнения и события заполнили жизнь жерновщиков, которые уже, собственно, давно перестали заниматься своим древним славным ремеслом, а сохраняли это прозвище только по привычке. Немало матерей потеряло за эти годы сыновей-солдат, немало гусей и индеек перевел Залим-Джери Аральпов — Карающий Меч Империи, и вот облетела Кабарду невероятная, труднопостигаемая и ужасающая весть о том, что сама империя якобы перестала существовать, что царь перестал быть царем. Как ворон, несомый бурей, появился тут полузабытый Нургали…
Не было теперь в ауле более угрюмого и менее разговорчивого человека, чем вернувшийся из столь длительного и интересного путешествия Нургали. Что он делал эти годы, где успел побывать, а самое главное — привез ли золото и сколько? Никто не мог ответить на эти волнующие вопросы. Нургали вел себя как жестоко побитая собака, добежавшая наконец до своей конуры. Отвечая на все вопросы каким-то повизгиванием, ежась, Нургали проломил ход в заложенных саманом дверях, залез через этот пролом в запущенный, но все еще крепкий дом. Залез и не стал расчищать больше. Что он там нашел, как устроился? Это тоже оставалось неясным. Залез, как пес в конуру.
На самом деле искатель счастья вернулся ни с чем. Он действительно добрался до Америки, выполнил там все правила, положенные для иммигрантов, а после этого три года либо нищенствовал, либо сидел в тюрьме. Русская Февральская революция, обновив отношения между Россией и вступившей в войну Америкой, помогла Нургали, как и многим другим, вернуться Северным путем, через Архангельск, на родину. Вот и все путешествие Нургали, — не увидел он ни крюков, скрепляющих землю с небом, ни золота под ногами.
Однако нелегко было убедить земляков, что, кроме донельзя потрепанного длиннополого пальто с бархатным воротничком и странной зеленой ворсистой шляпы, тоже видавшей виды, кроме курительной трубки и кожаных перчаток, какие носят только полковник Клишбиев, князья да офицеры Кабардинского полка, у Нургали больше ничего нет. И пальто из плотного сукна, и шляпа с золочеными буквами на внутреннем ободке, и все поведение Нургали наводили на подозрения: а не лежит ли что под подкладкой шляпы и пальто? Почему не впускает он свет солнца в свой дом, никого не зовет к себе, ни к кому не ходит? Только иногда зайдет посидеть, по старой привычке, к Думасаре, а то и поможет женщинам по хозяйству, за что соседка его подкармливала.
ХАЛИЛОВСКИЙ КОРАН
Недобрые мысли начали беспокоить многих в ауле. Подозрения становились убеждением. Над «нищетой» золотоискателя подшучивали, не верили даже его всегда голодному виду, принимая это за хитрость. Как о несомненном факте говорили о кладах, зарытых домохозяином в его доме, а молодые люди нередко норовили в удобный для этого момент пощупать знаменитое пальто, а то и внезапно запустить руку за пазуху лукавого Нургали.
— Это он все из хитрости, из хитрости и пешком пришел.
И до чего только не доведет зависть, охота поживиться на чужой счет или просто, чрезмерное любопытство! Нургали почти перестал выходить из дому, потому что с некоторых пор, возвращаясь, находил перевернутой вверх дном всю свою убогую утварь, а тряпки, составлявшие его постель, — разбросанными по комнате; однажды кто-то успел даже подрыть угол дома.
Мулла Саид, к которому обратился несчастный за советом, опять напомнил правоверным в мечети притчу о том, что не только безбожный богач, а и всякий другой, кто готов воспользоваться не благоприобретенным богатством, будет лишен рая. Но не помогло и это назидание.
Поздней осенью Нургали поехал в лес и, работая, снял пальто. Пальто исчезло, а потом снова нашлось на крыльце дома — кто-то подбросил его. Чудилось бедняге по ночам, что кто-то лазит у него на чердаке.
Измученный этими преследованиями и полуголодным существованием, Нургали пришел как-то к Думасаре излить скорбь души.
— Не знаешь ты, Думасара, — жаловался он, — как горька моя участь! Видно, и вправду аллах наказывает меня за мою невоздержанность. Ты — жена Астемира, наследника мудро воздержанных, дай мне совет!
Тембота всегда смешила козлоподобная внешность соседа — подогнувшийся книзу нос, выпяченные над жидкой бородкой губы; а сейчас, понурый, седой, с янтарными глазками и мокрым носом, Нургали особенно походил на козла. Трудно было поверить, что этот человек побывал так далеко, за морем, по которому нужно ехать от луны до луны… «В дальние страны должны ходить сильные, широкоплечие и отважные люди, такие, как отец, — думал Тембот, — и неудивительно, что Нургали не оставили в той золотой стране, а отца, наверное, там оставили, и потому его так долго нет…»
Этими соображениями Тембот поделился с Лю. Лю стало очень горько, что даду Астемира оставили в чужой, хотя и золотой, стране, и Лю так разрыдался, что разбудил всех. Однако о причине своего горя он не сказал даже Думасаре.
— Лю, ты хочешь, чтобы отец вернулся домой? — спросил Тембот брата.
И Лю, которому нравилось складно говорить, отвечал:
— Я очень хочу, чтобы отец вернулся домой.
— А ты видишь, какой смешной Нургали?
— Я очень вижу, какой смешной Нургали.
— Смотри, у него капает из носа! — и всегда сдержанный Тембот вдруг прыснул.
Сарыма весело повела глазами.
— Тембот, замолчи! — прикрикнула Думасара, продолжая в то же время угощать Нургали мамалыгой с кислым молоком. — Милосердие аллаха велико! Вот что я могу тебе посоветовать, Нургали… слушай меня… ты должен поклясться на Халиловском коране, что у тебя нет золота.
Совет Думасары сначала понравился Нургали. Он оживился, оставил еду, утер губы и бороду рукавом.
— Ты хороший совет даешь. Сейчас же пойду к мулле Саиду.
Но тут что-то остановило его:
— Соседка, а ведь клясться нужно перед всеми мусульманами?
— Наверное, Нургали. Я сама еще не видела ни Халиловского корана, ни того, как клянутся. Нана видела, говорит — перед всеми.
— Все, значит, смотреть будут… Стыдно.
— Стыдно тому, кто лжет. Страшна лживая клятва, а перед аллахом ничего не стыдно. Так я думаю, Нургали.
— Ой, стыдно… Страшно…
— Страшно тому, кто лжет. Лжец может лопнуть перед Халиловским кораном, — напомнила старая нана о карающей силе священной книги. — А правдивому перед аллахом ничего не стыдно.
Обуреваемому сомнениями Нургали уже не сиделось, он взялся за старую шапку Астемира, которую ему недавно подарила Думасара, что очень не нравилось Темботу.
«Зачем он носит шапку отца?» — недружелюбно думал Тембот.
И когда стало известно, что Нургали все-таки будет клясться на Халиловском коране и поэтому может лопнуть, взорваться, Тембот прежде всего с тревогой подумал о том, что заодно с Нургали пострадает и отцовская шапка. Он высказал свои опасения Лю, но малыш, видимо, ничего не понял.
Тембот же не спал всю ночь, а наутро вспомнил, что в углу конюшни должна храниться феска хаджи Инуса. Пускай же Нургали взрывается в этой феске!.. Но как объяснить все это матери? И не лучше ли, по обыкновению, сначала посоветоваться со своим верным другом Эльдаром или с Сарымой, совсем прижившейся у них в доме, ставшей как бы сестрой? После знаменитого ночного происшествия Диса как-то сразу увяла, избегала встреч с людьми. Ей даже нравилось, что Думасара кормит дочь и присматривает за нею. Всем известны строгость и сердечность этой женщины, ее здравый смысл.
С Эльдаром Тембот встретиться не успел, а Сарыма отвечала, что она сама боится Халиловского корана — не лучше ли Темботу совсем не вмешиваться в это дело?
— А ты пойдешь смотреть, как лопнет Нургали? — спросил Тембот.
— Смотреть пойду, хотя очень страшно.
— Мне тоже страшно. А вдруг его рука или нога полетит прямо на меня?.. Но я все-таки пойду. Лю возьмем с собой?
Решено было, что Лю брать нельзя, потому что и в самом деле рука или нога взорвавшегося Нургали может сильно зашибить маленького. Пусть лучше Лю останется со старой наной.
Лю сначала было захныкал, но, услышав, что должно произойти нечто страшное, решил, что это будет так же страшно, как было, когда ночью забрался к ним какой-то чужой человек, и счел за благо остаться с бабкой дома.
И страх и интерес захватили не одного Тембота. Всему аулу стало известно, что Нургали будет клясться на Халиловском коране. И вот наступило утро того дня, когда было назначено это испытание.
Время стояло зимнее, морозы крепчали с каждым днем, как в тот год, когда замерз хаджи Инус. Люди поговаривали, что это неспроста, что таким образом аллах выказывает свое нерасположение к Инусу и его брату.
Но интерес к небывалому зрелищу был сильнее мороза. Жерновщики сходились на пустыре перед мечетью. Мало кто имел сапоги с голенищами, почти все обувались в сыромятные чувяки, а для того, чтобы теплее было, в чувяки набивали солому. И разумеется, кто-кто, а мальчуганы со всего аула сбежались посмотреть, как неправда разорвет человека.
Виновник происшествия, Нургали, держался в сторонке, недружелюбно косясь на все прибывающую толпу. Он, казалось, не слышал задорных окриков ребятишек.
Все наши знакомые опять были здесь. Пришли и Муса, и Масхуд, и запальчивый Бот, и, конечно, как только Муса сошелся с Масхудом, начались язвительные шутки по адресу Требухи в Желудке — так уж повелось с давних пор. А недавно с Масхудом случилось нечто важное — он женился. Да не просто, а как будто нарочно выбрал самую некрасивую девушку аула, широколицую Шаридат Балкарову, и это служило теперь неизменным поводом для новых шуток Мусы.
— Эй, Требуха! — не пропускали случая Муса и постоянный его подголосок Батоко. — Эй, Требуха! Скажи, душа наша, ты не боишься своей жены?
— Гм! Хорошо ехидничать мужу красавицы Мариат. — И вездесущий Баляцо взял Требуху под свою защиту: — А зачем ему бояться своей жены? Он не трус. Пусть те боятся, кому жену нужно прятать от других…
— Да, у его Шаридат нос как развалившийся чувяк, — не унимался Муса.
— У всех женщин одна общая примета! — грубовато сболтнул кузнец Бот.
— Однако и при потушенном свете я не решился бы остаться вдвоем с его красавицей.
— Ну, а я с твоей, пожалуй, остался бы, и, как знать, может, и она была бы более довольна…
Масхуд намекал на то, что вот уже третий ребенок Мусы, тот самый мальчик, на родинах которого так веселился весь аул, не выжил из-за хилости отца.
— Ах ты Требуха в Желудке! Тебе надо бы и язык свой проглотить. Ну, погоди, еще придешь ко мне!
— Эй-эй, почтенные! Потише! Желторотые вы, что ли? Не мешайте детям!
В ожидании волнующего зрелища молодежь затеяла игры и борьбу. Вокруг борцов собрались зрители, подзадоривали усердствующих мальчуганов. Борцы взбивали снег, катались кубарем, сцепившись друг с другом, теряли шапки и опять схватывались под общие крики и смех. Только старики, опершись о палки, строго молчали. Громче других слышались голоса балагура Баляцо и молодца Эльдара, всегда любившего подзадорить других там, где требовались сила и ловкость. Он бы и сам поборолся, да сохранял свое мужское достоинство, тем более что уже увидел Сарыму, торопящуюся вместе с Думасарой и Темботом. Они запаздывали. Из мечети с кораном в руках, в сопровождении почтеннейших седобородых старцев вышел мулла Саид.
Разом затихли смех и крики.
Постаревший мулла шел с трудом, бережно неся толстую книгу в дорогом переплете.
Взойдя на бугор посреди пустыря, мулла глазами отыскал Нургали и подозвал его. Нургали в своем американском пальто, ежась не то от холода, не то от волнения, приблизился… Подумать только, как крепко сидело в человеке суеверие, если три года скитаний за океаном не изменили его!
Кто-то не преминул сказать:
— Искал золото, а что нашел? Нет, никуда не уйдешь от священной черноты корана…
— Да поразит аллах меня самого, если Халиловский коран не разорвет Нургали!
— Да у него нет золота!
— Как нет? Есть. Он прикидывается. Смотрите, какие у него рукавицы! Такие только русские офицеры носят.
— Нет у него ничего, кроме рукавиц и головной боли. Не повезло ему в той стране, — кто-то посочувствовал Нургали, и это как будто несколько изменило отношение к нему.
— Если уж человеку не везет, он и о мамалыгу сломает зубы.
— Да, тот, кто так сказал, знал, что сказать.
— Слушайте, правоверные! Слушайте!
— Слушайте и наблюдайте!
Подтягивая к своему длинному носу бархатный воротничок многострадального пальто, Нургали вместе с другими прислушивался к наставлениям муллы. Шапку, подаренную ему Думасарой, он надвинул низко на лоб. Желтые его глаза смотрели испуганно.
— Начнем, мусульмане, святое дело, ради которого мы собрались.
— Да, — оживилась толпа, — пора. Скот непоеным остается.
— Слушайте, правоверные!
Мулла продолжал:
— Мусульмане! Вы помните, что аллах устами благоразумных удерживал Нургали от нечестивого замысла. Куда собрался несчастный? Не ко гробу пророка, не на совет героев и мудрецов, а за океан, в поисках соблазна и неугодных аллаху богатств. Что говорил он? «Золото лежит в той стране под ногами, как кукуруза, просыпавшаяся из мешка…» Не может угодное аллаху богатство лежать под ногами каждого. Нет, если есть такое золото, то это золото дьявола. За этим золотом ушел Нургали, и вот теперь он снова перед нами и просит милости от аллаха и от нас, мусульмане. Он уверяет, что у него нет этого дьявольского золота, что он вернулся нищим. Велик аллах, и могущественны его уроки! Нечестивец, соблазнившийся посулом дьявола, не имеет теперь ни коровы, ни овец… Однако мусульмане не верят человеку, который поддался голосу дьявола, и не хотят ему помочь, покуда не убедятся, что послушник дьявола не обманывает их и теперь. Так решил аллах! — Мулла перевел дух и молитвенно вознес руки. — Да будет имя аллаха звучать всегда и во веки веков! Мусульмане! Нечестивец очищает себя клятвой над этой великой всеслышащей священной книгой. Вы все знаете ее силу. Аллаху угодно было благословить этой книгой высокочтимого кадия Халила, и она теперь доверена нам для того, чтобы богоотступник Нургали поклялся над Халиловским кораном в том, что у него действительно нет золота, вывезенного из-за океана, — он нигде не закопал его, никуда не спрятал. Страшна справедливая сила этой священной книги. Клятвопреступник падет, пораженный насмерть. Слышишь ли ты, Нургали? Выдержавший испытание возвращается в круг верующих, как правоверный к правоверным… Велик аллах! Нет бога, кроме бога, и Магомет — пророк его. Приступим, мусульмане! Нургали, подойди!
Слова муллы выслушали с большим вниманием. Послышались вздохи и восклицания:
— Воистину так! Валлаги!
Страх охватил людей. На Нургали жалко было смотреть. Несмотря на мороз, разрумянивший лица, Нургали заметно побледнел. Морщась и шатаясь, он подошел к священнослужителям — мулле и старцам. Страшная карающая книга покоилась на сплетенных руках святых людей.
Нургали предлагалось произнести клятву.
— Повторяй, Нургали, слова клятвы и рукою правдивого и правого человека коснись священной черноты Халиловского корана, — снова послышался в морозном воздухе негромкий голос муллы.
«Сейчас взорвется, — обмирая, думал Тембот. — Или не взорвется? Ведь и нана сказала, что золота у него нет. Он просто смешной».
— Коран послан аллахом, чтобы удержать людей от зла и пороков. Коран не терпит лжи, и тот, кто замыслил прикрыть обман клятвой, совершит самый страшный грех — он немедленно падет мертвым, и душа его, подхваченная дьяволом, обрекается на вечные муки. Знаешь ли ты это?
— Знаю, — глухо промолвил Нургали.
— Не боишься ли ты кары?
— Нет, не боюсь, ибо говорю правду.
— Бисмаллахи! Во имя бога!
— Бисмаллахи! — с дрожью в голосе повторил Нургали.
Ему вдруг стало казаться, что он говорит не так и не то, что требуется.
— Повторяй дальше! — Мулла и окружающие его старцы снова вознесли руки, испрашивая у аллаха для Нургали чистосердечности, дабы мусульманин не погиб лжецом и корыстолюбцем. Ветерок играл страницами корана. Начал падать снежок, снежинки садились на книгу, на чалмы и шапки. — Клянусь ночью, которая темнеет, клянусь днем, который светлеет, клянусь светозарностью аллаха! Подозрения людей в том, что будто бы я, Нургали, привез из-за океана золото и другие богатства, — эти подозрения напрасны! Пусть аллах не оставит мне ничего из того, что скрываю от людей. Пусть океан, отделяющий землю, по которой ходил Магомет, в которой погребен прах его, от земли той страны, где соблазн рассыпан дьяволом, станет еще шире и глубже. Пусть его волны бушуют днем и ночью… никто не должен следовать моей слабости…
«Да, да, — повторяя торжественные слова, думал про себя Нургали, — все это так. Пусть никто не стремится в ту сторону, где гаснут все надежды, а сытость и порок зреют в одной почке, где по крышам домов ходят облака, а в подвалах крысы кусают нищих иммигрантов… О, какой стыд перед людьми!»
А клятва, казалось, не имеет конца.
— Если в моих словах есть хотя бы тень лжи или желание обмануть аллаха, я буду проклят людьми и уподоблюсь собаке, не найду места рядом с могилами мусульман… не станет у меня зрения, слуха и разума, если таю золото хотя бы в просяное зерно величиной.
Холодный пот проступил у Нургали на спине. Он не предвидел такой жестокой, беспощадной требовательности аллаха: в мешочке, с которым Нургали никогда не расставался и носил у себя на груди, на самом деле было зашито несколько золотых монет.
Мулла Саид увидел вдруг ужас в глазах Нургали, который отдернул руку от Халиловского корана, будто от раскаленного железа.
— О-о-о! — вдруг завопил, завыл Нургали.
— Сейчас! — послышались голоса вокруг. — Лопнет! Вот!
— Неотвратима кара аллаха!
— О, кого не разорвет сила аллаха!
— Не уйдешь от его глаз!
— Аллах беспощаден с лжецами. Но где же он спрятал свое золото?
Придя в себя, Нургали опять протянул руку к корану:
— Саид, дай коран! Я коснусь его рукою правдивого человека. Клянусь, нет у меня дома миски молока, меры кукурузы.
— Дай, дай ему опять коран! — раздались голоса сочувствующих, но торжественность ритуала уже была непоправимо нарушена.
В толпе опять нарастал шум, все шло вразброд, и, чувствуя, что было бы ошибкой в этой обстановке возвращаться к прерванному ритуалу, мулла сердито и важно захлопнул книгу, поклонился старикам, толпе и сказал:
— Дальше аллах сам сделает все, что полагает необходимым… Да не иссякнут для нас милости аллаха, правоверные!
МУСА НЕ ТЕРЯЕТСЯ
Нургали шагал по снегу в длиннополом пальто, опять подняв бархатный воротничок под свой по-козьему срезанный подбородок. Мусульмане, несколько разочарованные неопределенностью того, что случилось, расходились по домам, торопясь к непоеному скоту, приговаривали: «Подай и нам, аллах, козьи ноги», что значило — такой же быстроты и легкости, какие свойственны козе.
Визжали мальчишки, забрасывая на бегу друг друга снежками.
Побрели домой и Думасара с Сарымой и Темботом, который был разочарован больше других. Не утешало его даже то, что Астемирова шапка осталась невредимой.
Не растерялся, кажется, один только Муса.
В тот же вечер Муса пришел к Нургали. В это время Нургали как раз заснул беспокойным сном. Что ему оставалось теперь делать? Продать дом, усадьбу и снова идти на поиски удачи? Бывает же так, что настойчивость в конце концов побеждает. Но куда пойдешь теперь, когда все вокруг как бы сдвинулось со своих мест — каждый день приносит беспокойные вести? Повсюду бродят дезертиры с турецкого фронта. В Нальчике и в Прохладной действуют какие-то Советы и обещают делить землю безо всякого выкупа. А во Владикавказе, говорят, казачий атаман собирает казаков, чтобы идти восстанавливать царя. В Нальчик должен прийти с фронта Кабардинский полк. В Петрограде же генералам противостоит уже не адвокат Керенский, а большевик Ленин… Что за большевик, что за Советы?
Никто не смог бы дать ему, Нургали, хорошего совета, да и сам он не очень-то и хотел с кем бы то ни было делиться своими думами. Слегка подтопив печь и дожевав остатки мамалыги, Нургали завернулся в тряпки и забылся в неуютном сне, но тут его разбудил чей-то голос. Перед ним стоял Муса.
Норовистому коню протягивают початок кукурузы и, как только он подойдет, из-за спины выхватывают уздечку и мигом надевают ее на лошадь. Так же поступал Муса с людьми, которые были нужны ему для какой-нибудь цели. И надо отдать ему должное — Муса делал это так искусно, что редко кто понимал, как ловко его взнуздали. Муса не выпускал своей жертвы, пока не выжимал из нее все, что ему было нужно. А в общественном мнении он слыл добрым мусульманином, не оставлявшим правоверного в беде. Даже мулла Саид советовал прихожанам брать пример с Мусы. Что же касается Нургали, то он слишком хорошо знал цепкость рук этого благодетеля еще с тех пор, когда каждую весну и осень нанимался на работу к Мусе. Теперь он не раз думал, не пойти ли опять к Мусе — там всегда найдется какой-нибудь заработок… но уж очень не хотелось! Как-никак, а годы бродяжничества вселили в Нургали дух протеста против грубо откровенного желания Мусы пользоваться чужим трудом. Несмотря на то что Муса не раз зазывал Нургали к себе, он уклонялся от этих приглашений. И вот теперь вышло по поговорке: если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.
— Что с тобой, Нургали? Не захворал ли ты? — спрашивал Муса, наклоняясь над тряпками, прикрывающими Нургали.
— Это ты, Муса? Ну что же, будь гостем. Только угощать мне тебя нечем, последнюю кашу доел.
— А спишь, будто на всю жизнь запасся хлебом.
— Устал. Не хочется ни за что браться.
— И с чего бы это? Не гневи аллаха. Мало он тебе дал — проси больше. Много дал — проси меньше.
Не хотелось Нургали вспоминать обо всем, что случилось, что испытал он давеча перед Халиловским кораном, да и понимал, что Муса сам все отлично знает и только хитрит. А зачем бы? Что ему нужно?
— Устал. Очень устал, Муса. От всего устал. Нигде нет покоя, даже дома. Все подсматривают, подслушивают — беда! Нет у меня за душой ничего… Я, Муса, не забываю своего долга тебе. Ты добрый мусульманин, да вознаградит тебя аллах! Придет весна — отработаю…
— Отработаешь — это я знаю, я не тороплю тебя. Кому теперь хорошо? Такое время наступает. Того и тревожат злые люди, на ком сказалась милость аллаха… никому верить нельзя. Так, так. Ну, а чем же ты думаешь жить до весны?
— Не знаю, Муса. Летом и трава скотину кормит, а зимой что найдешь? Вот, может, мусульмане не дадут помереть с голоду.
— Слушай, Нургали, ты вот все ходил в кузницу к Боту — ну и что же? Умеешь хороший замок сделать?
— Нет, мы с ним поспорили. Темный он человек! Кузнец, железо кует, а говорит, что земля на цепях держится… Кто мог бы такие цепи выковать? Самый могучий из нартов — и тот не мог бы. Я видел изображение земли — она как большая тыква и держится в воздухе.
Муса недоверчиво пожевал губами.
— И ты не веришь?.. Бот тоже говорит: «Нет, не может быть. Хотя ты, Нургали, и уходил так далеко, что от луны до луны не видел земли, а все только море, аллах не дал тебе возможности что-нибудь уразуметь…» Это мне говорит кузнец — темный человек! Ничего я не хочу от его ремесла. Нет, не хочу.
— Э! Зачем ты такой нетерпеливый, Нургали? Зачем ссориться с полезным человеком? Нет, ты не прав. Вот, смотри, Эльдар не ссорится с ним и уже умеет сам замки делать. Ты бы перенял у кузнеца все, что он знает хорошего, а тогда и поссориться можно… Думал я, что ты уже умеешь, как Эльдар, замок сделать. Мне нужен хороший замок, но я не хочу поручать эту работу Эльдару. Не такой парень Эльдар. От него всего жди!.. Жаль, жаль! Хотелось бы мне помочь тебе, Нургали. Тебе я верю. Приходи ко мне завтра — поговорим и до чего-нибудь договоримся с тобой, а пока возьми вот это…
Муса протянул Нургали торбу с пшеном и кусок бараньего бока:
— Бери, бери, аллах велит нам делиться…
На другой день Нургали пришел к своему благодетелю, и тут выяснилось, чего Муса хочет от него.
Он задумал открыть в Нальчике харчевню. Городок оживлялся день ото дня. В нем расквартировалась прибывшая с турецкого фронта артиллерийская бригада, часто наезжали князья и уздени, рынок становился сборищем всяческого люда, бродяг, спекулянтов, забредающих сюда с Прохладной, из Пятигорска, из Грозного, из Владикавказа. В этом брожении утрачивалось ощущение твердой и грозной силы прежних властей. Куда-то внезапно исчез Карающий Меч Империи — Залим-Джери Аральпов. Про полковника Клишбиева говорили, будто начальник округа передал свои полномочия командиру артиллерийской бригады, а сам уехал во Владикавказ, куда отправил семью еще прошлым летом и где заправляет всем атаман терского казачества. А с другой стороны, образованы какие-то Советы крестьянских депутатов, они властвуют в Пятигорске и призывают к себе всех карахалков… В Нальчик приехал красный комиссар!
А в мечети все чаще стали говорить о том, что со дня на день Кабарда, Балкария, Осетия — все горские народы отойдут к Турции, вот-вот, как только вернется из России Кабардинский полк Дикой дивизии… Словом, время и в самом деле наступило тревожное. Люди, подобные горлопану Эльдару, возмутители спокойствия, каким был — и, слава аллаху, вот уже больше года нет его — объездчик Астемир, знают что-то такое, чего не знают другие, куда-то уезжают, опять приезжают, и от них можно ждать чего угодно, только не уважения к заветам Магомета. Короче говоря, все, что можно взять под крепкий замок, нужно замыкать, в делах следует иметь надежного посредника, а самому держаться в стороне.
Муса и решил сделать подставным хозяином новой харчевни Нургали, лучшего кандидата нечего было и желать. Нургали с радостью согласился.
В один прекрасный день Тембот прибежал со двора с сообщением, что Нургали опять заделывает двери и окна.
Непоседливый сосед уходил и опять просил Думасару присматривать за домом. Он был радостно возбужден и говорил, что вот наконец аллах вывел его на путь обогащения. Думасаре он обещал платок, а Темботу пряник. Попробовал даже ухватить Тембота за нос, что, очевидно, означало у него ласку, но мальчик ловко увернулся.
— Не забывай, добрая соседка, присматривать за моим домом. Ухожу в Нальчик. Муса помог мне там открыть харчевню у базара. Будешь в городе — заходи с сыном. Для вас всегда найдутся тепло очага и миска супа, а дело пойдет — получишь нарядный платок, в нем встретишь своего мужа…
— Ох, добрый человек! Не знаю уж, когда мне ждать мужа. Да и жив ли он? Где осеняет его аллах своим покровительством? Трудно мне становится с детьми, не знаю, как будем жить с весны… Что было бы с нами, кабы не Эльдар?
Но уж, видно, неспроста земля, по которой ступал Нургали, всегда была готова разверзнуться под ним, а все, к чему прикасалась его рука, начинало дымиться…