У Петровича кольнуло сердце. Он невольно подумал о том, что, пожалуй, уже совсем скоро это такое родное лицо станет совсем другим: измученным, болезненным, с потухшими глазами и без мягкой лукавинки доставшейся Светке в наследство от матери.
— А дети где?
— Миша и Коля в школе, секция там у них какая-то. А Машеньку Марья Васильевна к себе пока забрала. Пусть побудет немного с бабушкой.
— И то верно. Нечего девчонке смотреть, как пьяный отец над матерью изгаляется.
— Да Сережка, он ничего… — губы Светки снова тронула робкая улыбка. — Вот только если бы не пил…
— Водкой дерьмо не прикроешь. От водки оно еще жиже становиться, — старик тоскливо оглянулся по сторонам. — Слышь, Светк, может быть нам с тобой уехать куда-нибудь, а?..
— Куда? И кто нас с тобой ждет?
— Да ты погоди, — Петрович подался вперед и, навалившись грудью на стол, приблизил свое лицо к потупленному лицу дочери. — Ты думаешь, я не вижу как ты мучаешься? Не по-человечески все у вас как-то получается с Сережкой, понимаешь?.. Не по-людски! Вчера лег я спать, а сна нет, хоть убей. И все мысли в голову лезут. Не хорошие мысли, Светка, злые и проку-то от них, если разобраться, никакого нет. Такого, как твой Сергей, только могила исправит. А три дня назад Витька, брат твой двоюродный, из деревни мне письмо прислал. Пишет, живут, мол, они там хорошо: огород у них полгектара, хозяйство…
— Детей, папа, на огороде у Витьки не вырастишь.
— Но в деревне все ж таки легче нам с тобой будет.
— Везде, пап, хорошо, где нас нет, — вздохнула Светка. — А еще лучше там, где нас с тобой не будет никогда.
В коридоре хлопнула входная дверь. Молодая женщина скользнула по лицу отца изменившимся, испуганным взглядом.
— Ты, папа, иди лучше домой, а?.. Поздно уже.
Петрович выпрямился, не хотя, отстраняясь от дочери.
— Не глухой, слышу. Пришел твой благоверный.
— Папа, я тебя прошу, уходи, пожалуйста!
— Не гони, сам уйду, — опираясь на спинку стула, старик встал. — И за что нам с тобой такое наказание, дочка? За грехи мои, что ли?..
В коридоре загремело опрокинутое ведро. Старик шагнул к двери и уже протянул было к ней руку, как вдруг та распахнулась сама и с тупым звуком ударилась об угол шкафа.
Петрович попятился. На пороге стоял пьяный Сергей.
— Всем привет! — зять осмотрел кухню. Споткнувшись взглядом на накрытом столе, он удивленно приподнял бровь. — Ужинаем, значит?.. И ужинаем, как я погляжу, без хозяина?
Светка подошла к мужу.
— Да вот, папа к нам зашел, — женские руки суетливо поправили воротничок мужской рубашки. Голос Светы подрагивал от напряжения. — Поговорили мы с ним немного. А есть он не хотел, это я сама его усадила…
— Ты думаешь, мне куска хлеба жалко? — Сергей криво усмехнулся. — Только врешь ты… Наверное, опять, тары-бары развели. Мол, такой-сякой зять, хрен с него взять? — Сергея сильно шатнуло. Он выругался и оперся спиной на дверь. — Ведь так, дед?
— Может и так, зятек, — тихо ответил старик.
— Да что ты, папа?! — Светка обернулась к отцу и сердито сверкнула глазами. — О Витьке мы говорили, о том, что огород у него в деревне хороший.
— Что ж, огород у Витьки действительно не плохой. Раз как-то удосужился я на него взглянуть, — Сергей чиркнул спичкой и прикурил измятую сигарету. Зять по прежнему стоял в проходе, загораживая старику выход. — А вот сам Витька все ж таки бо-о-ольшая сволочь!.. Ведь так, дедок, или нет?
— Сережа, пойдем спать, а? — Светка обняла мужа за плечи и искательно заглянула ему в глаза. — Ну, пойдем!.. Ты на ногах уже еле стоишь.
— Погодь, — Сергей убрал с плеч руки жены. — Ладно, черт с ним, с Витькой этим… Я тебя лучше, Петрович, вот что спрошу: ты до каких пор ты, старая, горелая калоша, будешь приползать в мой дом и воду мутить, а? Я ведь тебе что недавно говорил?.. Что бы ты в мой дом по стуку заходил, вот так, — Сергей несколько раз беззвучно стукнул по стене полусогнутым пальцем. — А ты, значит, опять за старое, да?
— Я, зятек, к дочке, а не к тебе пришел… — глухо отозвался Петрович, слова прозвучали отдаленно и тихо, словно были сказаны другим человеком.
Что произошло дальше Петрович, плохо запомнил. До сих пор расслабленно вихляющий непослушным телом зять, вдруг бросился вперед. Грубые, сильные руки рванули старика с места, развернули и, больно сдавив пальцами шею, вытолкали в коридор. Светка испуганно вскрикнула.
Коридор был длинным и темным. Впереди смутным белым пятном маячила распахнутая дверь. Прежде чем дотащить до нее старика Сергей, несколько раз валился на стены, увлекая Петровича за собой. У выхода зять с силой толкнул старика вперед. Тот ударился коленом о лавку и охнул. Лавка упала на бок, но споткнулся об нее не Петрович, а Сергей. Он тяжело повис у старика на плечах и ткнул кулаком в спину. Петровича швырнуло к стене. Сергей лежал на полу и пытался встать. Он тяжело оперся на лежавшую на боку лавочку. Та опрокинулась снова, на этот раз вверх ножками, и Сергей, нырнув вниз головой, ткнулся оскаленным лицом об одну из ножек. С разбитых губ закапала кровь.
— Убью, морда твоя пиратская! — Сергей вытер губы. — Все равно убью!..
Старик посмотрел на дочь. Та стояла сзади мужа и тихо, по-бабьи голосила. С трудом, опираясь рукой на стену, Петрович вышел из дома и с силой захлопнул за собой дверь…
Глава 2
Застать у себя дома гостей Петрович не ожидал. В кухне, за столом, сидел его племянник Витька и сосед Петровича Лешка. Гости над чем-то весело смеялись, а на столе, уставленном тарелками со случайной закуской, горделиво поблескивала бутылка водки.
— И тут, значит, гуляют, — старик повесил на гвоздь фуражку и шагнул к столу.
Витька весело подмигнул старику.
— А чего, спрашивается, нам горевать-то? Здорово, дядь Коль.
— Здорово, коль не шутишь, — Петрович сел. — Ну, по какому поводу сабантуй?
— А без повода! Пьем по причине душевной грусти, — Витька развел руками, давая понять, что его грусть штука довольно вредная и справиться с ней без спиртного занятие неблагодарное. — А ты, дядь Коль, все по старинке живешь. Дверь и та нараспашку.
Смущенно улыбаясь, Лешка встал.
— Ну, мне пора… До свидания, дядь Коль.
— Да сиди уж, коли пришел, — махнул рукой старик. — Ты-то ладно…
— Не-е-е, я лучше пойду. Бывайте, мужики, — возле двери Лешка оглянулся. — Дядь Коль, ты Витьку не ругай. Ему и без тебя от жены досталось.
С минуту после ухода Лешка за столом царила тишина. Племянник сделал вид, что не замечает пристального взгляда старика. Уткнувшись взглядом в тарелку, он сосредоточенно жевал соленый огурец.
Витька уродился на свет божий таким, что говорить о нем без вздоха сожаления и улыбки, было бы просто невозможно. Хотя, с другой стороны, пустым человеком Витька, конечно, не был. Любая работа, будь то крестьянский, монотонный труд или что-то более сложное, требующее размышления и определенной сноровки, давалась Витьке легко и без особых усилий. Племянник мог запросто, в одиночку, поставить новую крышу без единого гвоздя, за пару дней толково и аккуратно прополоть огромный огород или отремонтировать и запустить видавший виды автомобильный двигатель. Правда, того, чего Витька делать не хотел, ему лучше было не поручать. Кое-как привязанная им по просьбе жены веревка вдруг неожиданно рушилась в грязь вместе со свежевыстиранным бельем, а вымытая им тарелка настолько вызывающе пахла селедкой, словно рыбу только что смахнули с тарелки. Что же касается того заборчика возле хлева, который Витька уже трижды ремонтировал опять-таки по настоянию своей упрямой супруги, то живущие за ним шесть упитанных кабанчиков искренне продолжали считать заборчик не более чем декорацией.
Подобная легковесность дорого обходилась Витьке. Ставить новые крыши и ремонтировать «вечные» «Москвичи» и «Запорожцы» соседи звали почему-то не Витьку, а других. Те, другие, справлялись с работой, которую Витька мог сделать значительно быстрее и дешевле, значительно хуже него. Но дело в том, что именно те, другие, умели солидно молчать за работой, а распивая за ужином деревенский самогон, так же солидно и обстоятельно, беседовать с хозяином о житейских вещах. А переделать себя Витька не мог. Дожив до тридцати пяти лет, он так и не научился с чувством глубокого самоуважения произносить пошлейшую фразу «Металл, он ведь ласку любит!» или делать три часа то, что можно сделать хорошо только за двадцать минут. Что же касается степенных разговоров, искусству которых любой мастер должен обучиться раньше, чем своему основному мастерству, то здесь Витька был не только первоклассником, но еще и абсолютным двоечником. Деревенская аудитория либо боготворила его, либо презрительно сплевывала и со словами: «Ну, блин, опять завелся, философ!..» уходила прочь. Вся беда Витьки заключалась в том, что он привык царить в разговоре. Именно царить!.. Он никогда не снисходил до того, что бы опровергать доводы собеседника, а попросту сметал их, не оставляя оппоненту взамен ничего, кроме горького ощущения собственной глупости. Апофеозом публичных, и часто не совсем трезвых, Витькиных выступлений, как правило, было чтение стихов собственного сочинения. Стихи у Витьки были странными, непонятными и никто из слушателей, спустя пару минут, не смог бы пересказать и двух строчек из Витькиных сочинений. Но, признаться, и самого Витьку мало волновали слова. Значительно больше его притягивала к себе та волшебная аура, которую они создают, те чувства, которые они рождают в других людях и тот смысл, который бессильны передать любые слова сказанные не из сердца. Люди видевшие Витьку впервые и убежденные, что все талантливые люди живут в Москве, от удивления открывали рты. Веселое и трагическое, философское и почти анекдотическое, неожиданное и привычное, но как бы увиденное иначе, один черт знает с какой стороны, короче говоря все, все несопоставимое и противоречивое уже по природе своей, все это звучало в Витькиных стихах вместе, не вызывая при этом у слушателя ни малейшего сомнения в душевном здоровье автора. Иногда, собственный дар удивлял и самого Витьку. Однажды ночью, сидя над тетрадкой, он написал четыре страшные строчки, которые потом еще долго не давали ему покоя: