Наконец Джек добирается до верхушки стебля, до крепкого, широкого зелёного листа, соединённого с другими такими же листьями, а все вместе они образуют подобие гигантского лабиринта, внутри которого жарко и влажно. Лабиринт быстро переходит в самые настоящие джунгли, где всё кажется вдвое, впятеро больше, чем внизу: деревья, цветы, фрукты, скалы далеко на горизонте…
Поначалу Джек набрасывается было на еду, но тут мимо него стремительно проносятся лоси и лемуры, они бросают на юношу испуганные взгляды, в которых ясно читается: «Не до еды тебе сейчас, Джек, потому что ты сам теперь еда». И Джек понимает эти взгляды и бежит со всех ног, хотя сам не знает, куда он несётся и зачем.
Потом перед Джеком возникает дом. Огромный, самый большой из всех, какие он когда-либо видел. Выше, намного выше их всех. Дом похож на замок, хотя построен из заплесневелого, позеленевшего от времени дерева. У этого дома центральная башня и два крыла, и все окна в нём почему-то закрыты ставнями. Дом напоминает Джеку притаившуюся среди ветвей зубастую хищную тварь. На входной двери висит сделанный из чистого золота молоток в форме дракона. Джек на время замирает на месте, но затем снова слышит топот копыт и рёв несущихся в панике животных, и тогда он стучит золотым молотком в дверь – тук, тук, тук. Никто не откликается. Джек нервничает, сдувает упавшую ему на глаза прядь каштановых волос, тяжело пыхтит. Затем стучит снова, и на этот раз дверь открывается.
Джек чувствует себя так, словно его под дых ударили.
– Папа? Папа? – растерянно бормочет он, потому что открывший дверь мужчина на самом деле очень похож на его отца. У него густая каштанового цвета борода, буйная грива волос на голове, морщинистый лоб. Правда, он гораздо костлявее отца, у него нет приятного мягкого животика, и торчат словно палки из рукавов и штанин тощие руки и ноги. Джека он совершенно не узнаёт, ворчит, сверля юношу подозрительным взглядом.
– Я тебе не папа. Я слишком занят, чтобы быть папочкой и всё такое прочее. Мне с одной хозяйкой хлопот хватает. Папа! Давай беги лучше отсюда, пока она не вернулась, иначе тебя такие неприятности ждут! Скит-скат.
Он начинает закрывать дверь, но Джек успевает просунуть ногу и не дать ему это сделать.
– Папа, ну прошу тебя. Я голоден. Дай мне что-нибудь поесть! Иначе у меня идти дальше просто сил нет.
– Я тебе не папа, – повторяет мужчина, и теперь Джек видит, что тот говорит правду, потому что очень уж холоден и твёрд его взгляд. Джек собирается убрать свою ногу, но в этот момент в лице мужчины что-то меняется, и он ворчит, но уже довольно добродушно.
– Такой молодой парень не должен быть тощим, как скелет, и всё такое прочее. Ладно, заходи давай, пока хозяйка не вернулась. Накормлю тебя, и ступай откуда пришёл. Ну, шевелись же, тебе сказали! Скит-скат!
Он приоткрывает дверь, приглашая прикинувшегося его сыном озорника войти, но в дом Джек не проходит, вместо этого он буквально бросается на мужчину, крепко-крепко его обнимает. Да, пускай это не его отец и дом это не его, но для такого парня, как Джек, и такое гостеприимство большая редкость.
Затем Джек всё же проходит внутрь и оказывается в очень, очень странном доме. Здесь высокие потолки и много свободного места, а немногочисленные предметы, которые видит Джек, удивляют громадными размерами, как вон та кровать, например, или птичья клетка размером с садовую беседку. Мужчина ведёт Джека на кухню и молча указывает на стол и стоящий возле него стул.
Джек садится и наблюдает за тем, как мужчина, шаркая ногами, достаёт из кладовки и приносит на стол всё новые тарелки с едой, не переставая бормотать при этом о своей жизни, которая, по его словам, проходит на кухне и надоела ему хуже горькой редьки. И о том, как хотелось бы ему уйти отсюда, но никак не получается.
«Нет, он точно не мой отец, – размышляет Джек. – Во-первых, папа понятия не имел, где и что лежит у нас на кухне, а во‐вторых, всегда был рад видеть меня, когда возвращался ночью из пивной. И обнимал меня так, что у меня кости трещали».
Да, этот мужчина был совсем другим. Неласковый, колючий какой-то, измождённый – полная противоположность приветливому, вечно весёлому и полноватому отцу Джека.
«Что за жена у этого мужчины, если она позволяет ему быть таким?» – продолжает размышлять Джек, а мужчина уже ставит перед ним блинчики с сиропом и яичницу из трёх яиц с хрустящим беконом. Это настоящий пир! Такого пира Джек не помнит с тех пор, когда его мать несколько раз пыталась отблагодарить отца, когда тот получил работу на мельнице и даже бросил пить. Впрочем, продолжалось это совсем недолго.
Джек принимается за еду и жуёт до тех пор, пока живот у него не раздувается, а разум окутывает приятный туман, в котором гаснут все мысли. Только сейчас Джек замечает, что гостеприимный хозяин сам ничего не ест, просто сидит напротив и пристально смотрит на него.
– А вы почему ничего не едите? – спрашивает Джек.
– Миссис не любит, когда я ем без неё, – отвечает мужчина.
– Но миссис здесь нет, – вяло замечает Джек.
– Что случилось с твоим отцом? – спрашивает мужчина.
– Исчез, – пожимает плечами Джек и добавляет, немного подумав: – Точнее говоря, его убили. Долгов он слишком много накопил.
Мужчина хмурится, он знает, что оставлять молодого паренька здесь слишком опасно, но как же поступить?
– Ну а мать у тебя есть, наверное? – спрашивает он.
– Есть, да что толку? – вздыхает Джек. – На неё никогда не угодишь.
– Точь-в-точь как на мою хозяйку, – кивает мужчина.
В саду раздаётся топот.
Он приближается, и вскоре начинает ходить ходуном весь дом. Опустевшие тарелки падают на пол и со звоном разбиваются. Джек поворачивает голову к мужчине, хочет спросить его о том, что это такое, но не успевает, потому что тот хватает Джека под мышки, тащит к духовке, запихивает внутрь и захлопывает дверцу. Джек прикладывает глаз к трещине в кирпичной кладке и видит, как мужчина мечется по кухне, суетливо заметая осколки разбитых тарелок.
– Фи-фо-фум, чеснок-морковь! Чую маленького кровь! – раздаётся яростный, громкий, как раскат грома, женский голос. – Сам ко мне обед пришёл, подавай его на стол!
Дверь кухни распахивается под ударом босой ноги с такой огромной чёрной подошвой, которая может, кажется, походя раздавить всё, что под неё подвернётся. Да, это хозяйка, она самая. Ростом под три метра, с тёмно-зелёной кожей и всклокоченными тёмными волосами, в которых торчат запутавшиеся листья, веточки, личинки и ещё какая-то дрянь. Пахнет от великанши отвратительно, словно от затхлого зловонного болота. Лицо великанши напоминает чудовищную маску с налитыми кровью глазами и кривыми пожелтевшими зубами, её сжатые кулаки напоминают два мельничных жёрнова. О таких монстрах Джек только в сказках читал, живьём же впервые видит. Жуткая, конечно, картина, однако есть в поведении этой грозной великанши что-то странно знакомое Джеку. Кого же она ему напоминает? Неужели его собственную матушку?
– Я чую, что в моём доме прячется мальчик! – кричит великанша. – Костлявый никчёмный мальчишка! Здесь всё им пропахло, каждая щель, каждый уголок! Ну-ка, муженёк, свари-ка ты его мне на завтрак. А ещё лучше поджарь. Чтобы внутри сырое мясцо осталось, а сверху корочка. Хрустящая…
У Джека сердце уходит в пятки. Он и не знал, что от него так сильно пахнет.
– Какой мальчишка, что ты? – отвечает великанше муж. – Это от тебя такой запах идёт, помыться тебе нужно. Покажи лучше, что ты там с охоты принесла.
Великанша снимает подвешенную у неё на поясе маленькую тёлочку, ещё живую, и бросает её на стол.
– Ну тогда вот этот бифштекс мне поджарь. И приберись уже в доме, бездельник! Такую грязь развёл, что мне уже мальчишки на каждом шагу мерещатся!
– Хорошо, любовь моя, – покорно соглашается её муж. – Сейчас приготовлю тебе завтрак, а ты пока что присядь да золото своё пересчитай.
Великанша садится за стол, а Джек тем временем следит за нею из духовки, размышляя обо всём подряд – о своём запахе, о славной тёлочке, которую должны сейчас зарезать, о том, что он заперт в этом доме, и кажется, надолго заперт…
А потом великанша начинает клевать носом и засыпает над своими мешками с золотом. От её могучего храпа ходуном ходят стены дома. Муж великанши быстро открывает дверцу духовки, выпускает Джека и молча подталкивает его к двери, а сам поворачивается к нему спиной, отправляясь в кладовку – наверное, за специями, в которых он собирается приготовить тёлочку. Джек понимает, что нужно уходить отсюда как можно скорее и при этом с пустыми руками – да-да, именно с пустыми руками, иначе будут неприятности.
Конечно, поступить так было бы правильно. Конечно, именно так и поступил бы на месте Джека любой хороший мальчик. Любой, но не Джек, который никогда не делает того, что правильно.
И Джек подхватывает под одну руку тёлочку, под другую один из мешков с золотом, крадётся мимо храпящей великанши, а дальше – прочь из дома и бегом, со всех ног, к бобовому стеблю. Добежал, а там вниз, вниз, вниз…
Вот и знакомый двор, где по-прежнему стоят в тени бобового стебля мать Джека и их соседи. Джек спрыгивает на землю, обнимает свою – теперь уже свою! – тёлочку, высыпает из мешка целую груду золота и горделиво улыбается. Ну что теперь скажешь, мать? Никудышный у тебя сын, да?
Но проходит несколько месяцев, и всё возвращается на круги своя.
Какое-то время всё шло хорошо, замечательно даже. Джек сделался знаменитостью в своём городке, все девушки буквально охотились за ним, мечтали посидеть в «Гавроше», где Джек всех-всех потчевал утиной грудкой с яблоками и шоколадным суфле, а также – на десерт – своими рассказами о том, как он победил великаншу. В награду за подвиги Джек надеялся получить – и получал – девичьи поцелуи.
Но мешок золота как-то очень быстро закончился, особенно если учесть, что помимо девушек в «Гавроше» нужно было тёлочку выкармливать, да тут ещё матери вздумалось пристройку к дому затеять, да гладкие кожаные сапоги себе купить и в лисьи меха с ног до головы одеться. Она тоже человек, ей тоже хотелось, чтобы на неё мужчины внимание обращали.