простолюдины.
При этом дьявол очень любит риск – пусть даже самый что ни на есть минимальный, – а потому часто и с огромным удовольствием играет в свою возможную гибель. Условия его игры просты, очень просты. Дьявол подлавливает слабых, жадных или провинившихся в чём-то людей в самые худшие моменты их жизни и предлагает «сыграть на имя». Угадаешь правильно имя дьявола – и будешь вечно жить припеваючи. Не угадаешь – извини, добро пожаловать в ад, чтобы гореть там в вечном огне. Разумеется, жертвы дьявола всегда терпят неудачу, а он ликует, он даже гордится собой – а как же, он ведь дал несчастному шанс одолеть себя! Ну, разве он не благороднейший из благородных? И хохочет дьявол, и подмигивает самому себе, и пританцовывает.
А затем начинает новую жертву искать, а уж этого добра, этих душ пропащих на свете пруд пруди. Вот и сегодня склонился дьявол над своей пахнущей серой рекой по названию Стикс и всматривается в бурлящие в ней пузыри. И каждый пузырь показывает ему душу, готовую к тому, чтобы её вырвали из земного бытия и времени и унесли в адское небытие и безвременье, к вечным страданиям. Сюда, до реки, доносится эхо многомиллионного хора голосов – это кричат, вопят, молят о помощи те, кто уже горит в адском пламени. Ну что ж, пора, пора пополнить их ряды, не так ли? И дьявол поёт, упиваясь своей силой и властью.
Скрипка ди дум, дили-ди, раз-два-три,
Ну-ка, взгляни на мои пузыри!
Ты веселее, скрипка, играй,
Мне игрока выбирай, выбирай,
Кто, на своё положившись чутьё,
Не угадает имя моё?
Кто ошибётся, сказав наугад?
С кем мы сегодня отправимся в ад?
С девчонкой? С хвастливым папашей вдвоём?
А может быть, с жадным лжецом-королём?
О, поглядите-ка, да они все трое в одном пузыре! Надменная девчонка, её папаша-хвастун и король с косящими от жадности глазами. Вот это удача! Не двух, а целых трёх зайцев одним выстрелом убить – это ли не высший класс? Дьявол приплясывает от нетерпения, берёт пузырь с тремя душами в свои длинные кривые когти и, словно морскую раковину, подносит его к уху, чтобы послушать, о чём разговаривают они между собой.
– Я слышал, ты всем рассказываешь о том, что твоя дочь – самая первая красавица во всей стране, поэтому захотел увидеть её сам, своими глазами, – говорит король, обращаясь к отцу девушки.
– А кто скажет, что это не так? – ухмыляется в ответ отец, обнимая свою дочь. – Матильда. Моя прекрасная маленькая Матильда.
– Она действительно хороша, – соглашается сидящий на золотом троне король, поправляя свою мантию. – Я, пожалуй, даже себе в жёны взял бы её, не будь она всего лишь дочерью какого-то мельника. Нам, королям, жениться на простолюдинках как-то не того, знаете ли. Не комильфо. Женщина, которую я возьму в жёны, должна быть аристократкой до седьмого… нет, лучше до десятого колена. Как принцесса Габсбург-Лотарингская, например, или вдова фон Дю. Да, они не такие красивые, как твоя дочь, не спорю, но порода… происхождение! И приданое, прошу заметить. Приданое. Красота, конечно, вещь хорошая, но скоропортящаяся, а золото вечно, между прочим. И бриллианты тоже. Хотя, я думаю, было бы неплохо держать твою девчонку где-нибудь неподалёку от моего замка. Наверное… э… она могла бы стать хорошей женой для моего племянника Годафрида.
– Считайте, что дело сделано, ваше величество, – поспешно отвечает отец. – Выдать дочь за придворного вельможу, да ещё и вашего родственника, будет величайшей честью для…
– Могу я вначале увидеть этого вашего Готт… Мотт… Фирда… – перебивает его Матильда.
Король окидывает взглядом золотоволосую девушку с яркими зелёными глазами и мило вздёрнутым носиком.
– Считаешь, что племянник короля может оказаться недостаточно хорош для тебя? – спрашивает он.
– Ну раз уж я самая красивая девушка во всём королевстве, то, наверное, имею право взглянуть сначала на того, кого мне в женихи прочат, – надменно отвечает Матильда.
Король недовольно хмурится, но всё же стучит своим посохом по каменному полу и приказывает:
– Приведите ко мне Годафрида!
Не прошло и минуты, как стражники возвращаются, ведя с собой улыбающегося парнишку, совсем ещё мальчика с узкими плечами и острой, выпирающей вперёд грудью – она в народе называется «куриной».
– Нет, этот ваш Горт… Форт… он для меня не подходит, – говорит королю Матильда. – Большое спасибо.
Король и отец, оторопев, смотрят на неё.
– Я подожду тебя в нашей карете, отец, – в своей надменной манере говорит Матильда и поворачивается, собираясь уйти.
– Вообще-то, это моя карета, – хмуро уточняет король. – Это я её за вами прислал.
Но Матильда уже ушла.
Король переводит взгляд на мельника…
А дьявол тем временем усмехается про себя и потирает руки. К сожалению, очень часто в жизни и почти всегда в сказках в самый неподходящий момент появляется благородный герой и всё портит. Но здесь, к счастью, не тот, не тот случай. Надменная, самоуверенная девчонка, обиженный её отказом выйти за Гондер… Гутен… или как там его, король и эгоистичный хвастливый папаша. Набор что надо. Этих троих от ада уже ничто не спасёт, но даже самому дьяволу не под силу предсказать, как дальше события разворачиваться будут, даже ему.
А мельник тем временем окончательно сошёл с ума, лихорадочно придумывает, как ему расположение короля вернуть.
И восклицает, совершенно не понимая, что за чушь он несёт, почти кричит, теряя голову:
– Моя дочь… она умеет из соломы золото прясть! Ага. Вот почему она гордая такая. Она даже волосы себе золотые сплела, до этого они у неё тёмными были. А сейчас золотыми стали. Вы заметили, как они на свету блестят и переливаются, ваше величество?
Да, такого подарка дьявол просто и не ожидал даже. Ну мельник! Ну сказал!
Дьявол хихикает, а взгляд короля становится холодным, жёстким. Жадным.
– Заметил. Понятно, – говорит он. – Да, это объясняет её поведение и даже… извиняет. Вашу дочь необходимо вернуть и оставить здесь на ночь. Я… подвергну её испытанию.
Мельник растерянно улыбается, кивает головой и кланяется…
Что ж, всё дальнейшее теперь, как говорится, становится проблемой Матильды. И дьявол тихонько напевает, пританцовывая на месте:
Пора, пора, пора играть,
Попробуй имя угадать.
А если проиграешь мне,
Отправишься гореть в огне.
Матильду возвращают из кареты и отводят в доверху набитую соломой комнату.
В углу стоит прялка.
– Твой отец рассказал мне о твоих талантах, – говорит король. – Оказывается, кроме красоты у тебя ещё кое-что есть. Умение прясть из соломы золото, например. Это хорошо, хорошо. Ну, что стоишь? Приступай к работе. До утра спряди всю эту солому в золото. Не спрядёшь – прикажу тебе голову отрубить, не обессудь. Мне бесполезные подданные не нужны.
Король уходит, заперев за собой дверь, и Матильда остаётся одна.
Она садится на охапку соломы, тупо смотрит на прялку и снопы рядом с ней. Вначале Матильда думает, что это наказание ей за то, что она отказалась выходить замуж за того паренька с куриной грудью, Грот… Брод… как там его? Но потом вспоминает о том, какой хвастун и мошенник её отец, и ей всё становится ясно. Наплёл королю с три короба, а ей отдуваться теперь – хорошенькое дело! Вот почему она надменная такая, вот почему у неё ледяное сердце. Как ещё прожить-то с таким папенькой? Людям Матильда не верит, считает всех вокруг такими же лжецами, как её отец. Верит она только в свою красоту и потому, не жалея ни сил, ни времени, ухаживает за своими волосами, кожей, за фигурой следит – всё надеется, что обратит на неё внимание принц или герцог какой-нибудь, и вырвется она тогда из клетки, в которой её отец держит, и улетит, чтобы никогда в неё больше не возвращаться. Но пока что больше всего внимания на Матильду обращает только её отец. Хвастает на весь город, какая у него дочка красивая, буквально навязывает её всем богатым женихам, словно дойную корову какую-то. Долгое время Матильда отбивалась, отнекивалась от этих пропахших пивом уродов, но, когда отец пришёл к ней с приглашением от самого короля, решила съездить посмотреть – может быть, хоть этот на что-то годен…
И вот пожалуйста. Теперь нужно эту дурацкую солому в золото превратить, иначе ей голову отрубят. Не соломе отрубят, конечно, а Матильде. А она не то что солому в золото превращать, но вообще прясть не умеет, веретено в руках не держала никогда. В кои-то веки приходится признать, что прав был её отец, когда говорил, что девушка всё понемногу уметь должна – и пряжу прясть, и шить, и готовить, а она всю ставку на одну только свою красоту сделала, надеялась, что только она, красота, из отцовских когтей ей выбраться поможет. Ага, помогла, как же! Продал её папаша. Продал королю, которому, кстати, вовсе и не красота её нужна.
Матильде становится жаль себя. Так жаль, что она чувствует давно забытый жар в груди – и плачет, впервые за долгое время плачет навзрыд, и от этого ещё сильнее пугается.
Ах, нужно было ей выйти замуж за того пастуха… Гюнтера… или Готарда… или как там его звали? В любом случае выглядел тот парень как отпетый мерзавец, беспомощный к тому же. Впрочем, нет, лучше уж совсем без мужа, чем с таким… Геберхардом? Гумбертом? Но вот ведь как получилось – сказала она тогда «нет» этому… да неважно, как его… и оказалась здесь. Ну почему всё в жизни так по-дурацки устроено?
И тут, не щёлкнув замком и даже не приоткрывая дверь, в её комнате оказался странный маленький человечек.
Кожа у него красная, словно ошпаренная, усы чёрные, и шляпа тоже чёрная. Ходит как-то странно, сгорбившись, ножки тоненькие, тощие, а штаны на заду отвисают так, будто в них свёрнутый хвост запрятан. Смотрит он на Матильду своими тёмными, как ночь, глазами и говорит: