– Я считаю, Кернса можно исключить из списка подозреваемых.
– Что заставляет вас так думать?
– Нет никаких оснований сомневаться в том, что Кернс действительно хотел утопить Рэттери. Когда попытка сорвалась, он вернулся в гостиницу. Я провел расследование. Официант помнит, как подавал ему чай в холле в пять, примерно через четыре минуты после того, как Кернс пришвартовался. После чая он читал на лужайке перед гостиницей. Есть свидетели. В половине седьмого отправился в бар, где сидел до ужина. Выходит, в этот промежуток времени он не мог оказаться в доме Рэттери.
– Придется проверить его алиби, – осторожно заметил Блаунт.
– Да хоть через каток для глажения белья его пропустите, все равно ничего не выжмете. Вы можете возразить, что Кернс имел возможность отравить лекарство до того, как отправился на реку. Но зачем? Откуда ему было знать, что его затея с яхтой провалится? И даже если бы он решился на вторую попытку, то не выбрал бы яд. Его план убийства свидетельствует, что Кернс далеко не дурак. Скорее всего, он снова ждал бы удобного случая, а не стал бы травить Рэттери крысиным ядом, да еще и выбрасывать склянку.
– Да-да, склянка.
– Загвоздка как раз в ней! Если бы не ее исчезновение, смерть Рэттери выглядела бы самоубийством. Кернс не настолько глуп, чтобы намеренно привлекать к себе внимание. А впрочем, легко проверить, что после убийства он не приближался к дому.
– Уже проверил, – кивнул Блаунт. – Сразу после смерти Рэттери доктор Кларксон позвонил в полицию, и с четверти одиннадцатого дом находился под охраной. Где бы Кернса ни носило с ужина до четверти одиннадцатого, здесь его точно не было. – Блаунт позволил себе сухо улыбнуться.
– Но если Кернс не мог убить Рэттери…
– Я этого не говорил. Я сказал только, что он не мог выбросить склянку. Ваши аргументы весьма убедительны, – продолжил инспектор тоном учителя, распекающего нерадивого ученика, – однако в основе их лежит ошибочная посылка. Вы полагаете, что один и тот же человек совершил убийство и выбросил пузырек. А что, если Кернс заранее добавил яд, на случай, если дело на реке не выгорит? И он не собирался выбрасывать склянку. Представьте, что был кто-то еще. И когда Рэттери стало плохо, этот кто-то, желая защитить убийцу и подозревая, что яд в лекарстве, в отчаянной и безрассудной попытке спасти Кернса похитил склянку.
– Я понял, – промолвил Найджел после долгой паузы, – вы намекаете на Лину Лоусон. Только зачем ей…
– Она влюблена в Кернса.
– Господи, вы-то откуда знаете?
– Я великий психолог, – промолвил инспектор с ехидцей, не слишком изящно намекая на то, что Найджел считал своим коньком. – Кроме того, я расспросил слуг. Лина и Феликс почти помолвлены.
Пропустив столько точных ударов, Найджел зашатался.
– В таком случае мне здесь делать нечего. Боюсь, с остальным вы справитесь сами.
– И еще – чтобы в дальнейшем вы не были так доверчивы, – хотя вы наверняка назовете это… э-э… поразительным совпадением… Ваш подопечный упомянул о стрихнине в дневнике. Я не успел дочитать до конца, но взгляните сюда.
Блаунт передал Найджелу тетрадь, отметив ногтем нужное место: «В некотором смысле я даже расстроен, что не смогу как следует насладиться агонией мерзавца, ибо он не заслуживает легкой смерти. Я хотел бы сжечь его на медленном огне или наблюдать, как его плоть грызут муравьи. Есть еще стрихнин; говорят, перед смертью тело отравленного бьется в страшных конвульсиях. Господи, да я готов собственноручно столкнуть его в ад!»
Найджел встал и принялся вышагивать по комнате на своих длинных, словно у страуса, ногах.
– Нет, Блаунт, не сходится, – произнес он очень серьезно. – Ваши слова только подтверждают мое предположение: кому-то, читавшему дневник и замышлявшему убить Рэттери, было выгодно подставить Кернса. Но сейчас речь о другом. Вы можете представить себе человека – пусть не Кернса, который и мухи не обидел бы, если бы не зло, причиненное ему Рэттери, – так вот, вы можете представить себе человека, способного хладнокровно спланировать второе убийство, еще не совершив первого? Так не бывает.
– Когда разум нетверд, трудно ожидать логики от поступков, – ответил Блаунт тоже серьезно.
– Психически неуравновешенный убийца склонен переоценивать свои возможности, а не наоборот, согласны?
– Как правило.
– И вы хотите, чтобы я поверил, будто Кернс, задумавший почти идеальное убийство, так мало в себя верил, что решил подстраховаться?
– Вы идите своим путем, а я пойду своим. Меньше всего на свете мне хотелось бы арестовать невиновного человека.
– Хорошо. Могу я на время взять дневник?
– Сначала я сам его прочту, а вам пришлю вечером.
Глава 7
Вечер выдался теплым. Косые лучи заходящего солнца окрасили лужайку перед гостиницей мягким розоватым светом. В такие тихие вечера, как говорила Джорджия, слышно корову, которая жует на соседнем поле жвачку. В углу бара засела унылая компания тощих мужчин с обвислыми усами. Один из рыбаков, широко раскинув руки, демонстрировал размер улова. Если весть об убийстве и достигла этого мутного водянистого мирка, ее предпочли не заметить. Как и компанию за соседним столиком, попивавшую джин и лимонад.
– «Удочка, – процитировал Найджел, не думая понижать голос, – это палка с крючком на одном конце и болваном – на другом»[27].
– Заткнись, Найджел, – прошептала Джорджия. – Я не хочу стать участницей потасовки. Нас в два счета возьмут за жабры!
Лина, сидевшая рядом с Феликсом на скамье с высокой спинкой, заерзала на месте.
– Прогуляемся по саду? – предложила она, явно обращаясь только к Феликсу.
– Хорошо, допивайте, а потом мы сыграем в малый гольф, – отвечал Феликс, сделав вид, что не заметил намека.
Лина закусила губу и резко встала. Джорджия бросила на мужа быстрый взгляд, который тот истолковал так: «Пойдем и мы, нечего болтаться под ногами у этой парочки; вот только знать бы, почему девушке не терпится остаться с ним наедине?»
Ясно почему, подумал Найджел. Если Блаунт прав и Лина подозревает Феликса в убийстве, должно быть, ей страшно услыхать признание из его уст. Однако гораздо больше остаться с Линой наедине опасается Феликс. За обедом он не допускал Лину ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Что-то в тоне их разговора, особенно в том, как Феликс к ней обращался, предупреждало: ближе не подходи, порежешься. Найджел начал догадываться, что Феликс – натура сложная. Не пора ли выложить карты на стол и проверить свои подозрения?
После гольфа они уселись в шезлонгах у реки.
– Уличающий вас документ уже в полиции, – сказал Найджел. – Блаунт обещал прислать его вечером.
– Что ж, пусть знают худшее, – небрежно ответил Феликс. В его тоне робость странным образом сочеталась с самонадеянностью. – Теперь сбрею бороду, незачем больше маскироваться. Я слишком брезглив, а волосы вечно лезут в тарелку.
Джорджия рассматривала собственные ладони. От шутливого тона Феликса ее покоробило.
– А могу ли я узнать, о чем речь? – промолвила Лина. – Что за «уличающий документ»?
– Дневник Феликса, – быстро ответил Найджел.
– Дневник? – переспросила она. – Какой дневник? Ничего не понимаю…
Лина беспомощно уставилась на Феликса, но тот прятал глаза. Девушка выглядела озадаченной. Конечно, она актриса и умеет притворяться, размышлял Найджел, но он готов был держать пари, что Лина впервые слышит о дневнике. Придется идти до конца.
– Послушайте, Феликс, хватит играть в испорченный телефон. Неужели мисс Лоусон ничего не известно о дневнике… и об остальном? Разве ей не следует знать?
Найджел понятия не имел, куда заведет его эта скользкая тема. И меньше всего ожидал того, что случилось. Устремив на Лину взгляд, в котором смешались теплота и цинизм, напускная храбрость и презрение, Феликс рассказал ей о Марти, своих поисках убийцы, дневнике, который прятал под половицей в доме Рэттери, и неудачной попытке утопить Джорджа.
– Теперь тебе все обо мне известно, – закончил Феликс. – Вот только Джорджа я не убивал.
Его голос звучал ровно, однако Найджел видел, что Феликса трясет, как после купания в ледяной воде. Воцарилась тишина. Река плескалась о берег, пронзительно кричала камышница, гостиничное радио монотонно повторяло заверения японцев, что бомбардировки китайских городов были предприняты в целях самообороны. Молчание растянулось, словно обнаженный нерв. Все время, пока Феликс говорил, Лина сидела неподвижно, вцепившись ладонями в сиденье, только губы шевелились, как будто она пыталась угадать, что он скажет. Теперь ее хватка ослабла, пухлые губы дрогнули, тело поникло.
– Феликс, почему ты не рассказал мне об этом раньше? Почему? – воскликнула она.
Лина бесстрашно взглянула прямо в его суровое, бесстрастное лицо. Найджел и Джорджия прятали глаза. Феликс не ответил, он держался так, словно не хотел иметь с Линой ничего общего. Она разрыдалась, вскочила и бросилась бежать.
– Твоя тайная дипломатия сбивает меня с толку, – заметила Джорджия часом позже в гостинице. – Неужели ты намеренно спровоцировал эту душераздирающую сцену?
– Мне очень жаль. Я не думал, что все так обернется. Во всяком случае, теперь ясно, что Лина не убийца. Она ничего не знала о дневнике, и она действительно его любит. Из этого следует, что она не убивала Джорджа и не пыталась подставить Феликса. Хотя, – добавил Найджел, рассуждая вслух, – если ее слова относились…
– Чепуха, – перебила его Джорджия. – Мне нравится эта девушка. Она не пустышка, у нее храброе сердце. Говорят, яд – не женское оружие, потому что это оружие трусов. Если бы Лина захотела убить Рэттери, она размозжила бы ему голову. Такие, как она, способны убить только в порыве ярости.
– Похоже, ты права. Но скажи, почему Феликс так холоден с ней? Почему не рассказал про дневник сразу после убийства Рэттери? И почему бы не признаться Лине наедине, а не устраивать представление?