Я зевнул, как мяукнул, челюсть при этом хрустнула, Циркач и Пугливый отвлеклись от леса и своих дум и уставились на меня.
– Смотри! – прошептал Циркач. – Смотри, у него лапы все обгрызены!
– Зачем он их обгрыз? – спросил другой, как всегда испуганный.
– Не знаю… Может, он сдвинулся? С ума сошёл, пока в яме сидел. Я слышал, собаки отгрызают себе лапы, если сильно психуют.
Надо их шугануть. Рявкнуть, пусть бегут. Они все должны бежать, как можно быстрее, как можно дальше отсюда, теперь здесь небезопасно. Наоборот, лагерь «Лисий Лог» – чрезвычайно скверное место, чрезвычайно, потому что тварь совсем не зря здесь появилась, у неё планы. У них всегда планы.
– Он как-то нехорошо смотрит… Собака то есть..
– А ты как бы смотрел, если в колодце бы просидел?
– Ну да, наверное… Слушай, Власов говорит, он опять вампира видел.
Циркач хихикнул, но неуверенно, оглянулся при этом.
– Ну, хватит, – попросил Пугливый. – Вампира видел… А Бэтмена он не видел? Человек-паук ещё, знаешь ли, он не заглядывал…
– Точно тебе говорю, – прошептал Циркач. – Он ведь даже обделался от страха и из палаты не выходит.
Теперь хихикнули оба. Но тоже не очень весело, неприятно им.
– Власов черешней отравился, – возразил Циркач. – Вот его и пропоносило, всю бумагу извёл…
– А испуган он по-настоящему, и это не от поноса, – хихикнул Пугливый. – Он говорит, что вчера вампир снова в окно палаты заглядывал, долго стоял, смотрел и вроде как когтем по стеклу скрёб.
– Я же говорю – черешней отравился, – Циркач снова оглянулся. – Вот его и заглючило.
– Власов говорит, что он на него смотрел, вроде как гипнотизировал. Он вроде как и голос у себя в голове слышал, этот голос его на улицу просил выйти. А наутро Власов у себя под кроватью нашёл пучок веток, связанных красной ниткой!
Холод. Он пробежал по животу декабрьским сквозняком, я заворчал, мальчишки посмотрели на меня.
– Странно, – сказал Циркач. – Он как будто понимает. Ему не нравится, когда ты рассказываешь про вампира.
Я зарычал ещё.
– Пойдём отсюда. – Пугливый взял Циркача за руку. – Тут что-то происходит. Эта собака, она тоже… Я слышал про таких…
– Может быть…
Циркач смотрел на меня. А я на него.
– Бегите, – сказал я.
– Рычит… – выдохнул Пугливый. – Пойдём, а?
– Наверное…
Они стали пятиться.
– Бегите, – сказал я.
Они не удержались и кинулись прочь. Циркач и Пугливый. Глупые мальчишки, они спасли мне жизнь, вытащили меня из смерти, я их запомню. Спасибо, Циркач и Пугливый. Циркач, он никогда не ел суп, потому что терпеть не мог жареный лук. Пугливый, он всегда носил в кармане маленького резинового дракончика и любил жевать под одеялом хлеб. Они бежали в лагерь, и им было страшно – потому что вчера ночью к ним приходил вампир.
И мне было тоже страшно, потому что я знал – это правда.
Хотелось пить – я вдруг почувствовал жажду, роса росой, но воды мне сильно не хватало, и я побрёл к ручью. Я долго искал ручей. Старался его учуять, услышать по увеличивающейся влажности, но ни яичного запаха, ни влажности не слышал, я начал уже подозревать, что дело во мне. Что я утратил нюх и чутьё, такие вещи случались, но никогда я не мог подумать, что это случится со мной.
Потом я его всё-таки услышал. Пробрался через поникшие заросли непонятной травы красноватого цвета и спустился к ручью. Ручей пересох. Это было странно – ещё недавно он был холодный и отчасти полноводный, теперь ужался почти в два раза, словно ночью заявился огромный безмозглый великан и выдул всё, чтобы остудить своё разгневанное нутро.
Я осторожно попробовал воду. Тёплая. Не то чтобы совсем, но совсем не такая, как раньше, хотя пить и можно. И лапы надо лечить, вытягивать лапы.
Лакал, стараясь не спешить, чтобы не повредить желудок и не отравиться, пил медленно, вода словно выцвела и не отличалась прежним вкусом, точно трёхдневный забытый на подоконнике чай…
Я рыкнул и отступил – по воде медленно плыла кровавая клякса. Вообще-то кровь растворяется в воде, легко растворяется, но сейчас мимо меня проплыл кровавый сгусток размером с кулак, он походил на красного дохлого осьминога. Я шарахнулся в сторону. Откуда тут…
Ещё. По воде плыл ещё один сгусток, не сгусток даже, приглядевшись, я обнаружил, что это вообще не сгусток, а кусок мяса, из которого торчала длинная, чуть желтоватая жила. Я стоял в воде у берега и смотрел на это. И очень хотел отсюда бежать, вот прямо сейчас.
Конечно, я знал, что я не побегу. Потому что если я убегу, то между Циркачом, Пугливым и тварями не останется никого. А кроме этих двух ещё пятьдесят с лишним голов, вполне себе нормальных людей, которых я не люблю, но и бросить не могу.
Вурдалаки придут – и заглянут в окна, и никто их не встретит, потому что в них никто не верит, верят в резонанс. Вурдалаки придут, окружат здание и дождутся полночного часа, и никто не сможет уйти.
Конечно, я не боец. Какой я боец – я старый, со сломанными когтями, с истёртыми лапами, со сбитым дыханием, со сломанными зубами. Я слаб, я слишком много видел, я знаю, как будет. Они заглянут в окна.
Этому не будет конца.
Я двинулся вверх по течению. Брёл по воде, стараясь не ступать на песок, перешагивая коряги и камни. Ручей был пуст, стало меньше воды и исчезла рыба, и жемчужницы вылезли на берег, сдохли и протухли, птицы не сожрали их, и над ручьём в некоторых местах воняло, но я брёл и брёл. Там, впереди, меня ждало страшное, но я знал, что не могу это обойти, судьба. Наверное, судьба, точно, судьба, за поворотом, в глубине.
За поворотом овраг был шире, а берега более отлогие, ручей разливался и достигал метров трёх, песок жёлтого цвета, и ещё больше коряг, чёрных, неопрятных, похожих на ведьмины руки, с длинными лохмами водорослей. Среди этих коряг лежало чёрное и большое, сначала я испугался, что это человек – по размером походило. И запах примерно такой же – тяжёлая вонь протухшего мяса. Я долго не решался подойти. Во-первых, я не хотел видеть мертвеца, ничего хорошего в том, что ты увидел мертвеца, нет. Во-вторых, я опасался ловушки. После колодца мне совсем не хотелось угодить в западню, поэтому я и не торопился, нет, не торопился. В-третьих…
Я решил посмотреть всё-таки. Приблизился.
Кабан. Довольно крупный и взрослый, судя по клыкам, как он там называется, секач? Никаких кабанов тут вроде не водилось, во всяком случае, я не замечал. Кабана я бы заметил, то есть следы точно, кабаны, кажется, землю роют, корни жрут, жёлуди всякие. Тут определённо их не водилось, тут лисы, да и то когда-то. Откуда тогда кабан?
Лежит недавно, но в такую жару всё разлагается быстро, ладно, если черви не завелись. А может, и не завелись – мух почему-то нет. В боку, кажется, дыра, из неё кровавые сгустки, а ещё из-под загривка торчит сук, причём прошёл насквозь – воткнулся в бок, а выскочил из спины, похоже было, что кабан прыгнул сверху и напоролся на эту корягу. Сам, что ли?
Кабан-самоубийца, вот новость. Хотя по нынешним временам всё может приключиться. Впрочем, вряд ли это осознанно получилось – скорее всего, кабан попросту убегал да на корягу и напоролся. И сдох в ручье, бывает, целая куча мяса, неплохо бы поесть.
Затошнило. Почему-то мне стало этого кабана сильно жаль. Глупое животное, жило себе в лесу, жевало жёлуди, коренья выкапывало, а потом раз – и страшно. Так страшно, что забыл он про свои коренья и кинулся бежать, бежал-бежал и на сук напоролся.
Совсем всё плохо. Птицы передохли, ручьи пересохли, жара. Я выбрался на берег и вообще выбрался из оврага. Было слышно, откуда этот кабан пришлёпал, я отправился по следу. В последнее время я совершал много разных поступков, в которых было трудно различить смысл, вот как сейчас.
Я шёл по лесу и видел кабаньи следы. Сломанные ветки, кора, сорванная с деревьев, вырванный мох, кабан, как лиса, пёр напрямую, не задерживаясь, до смерти. Так я брёл, наверное, километра два или больше, пока не остановился у камня, похожего на яйцо.
Я остановился и понял, что их четверо и они со всех сторон.
Они.
Это похоже на шахматы. Противники ещё не успели сделать ни хода, но партия была разыграна, и финал был известен. У меня оставалось ещё некоторое время, пока они не начали, и я думал. Почему они не напали сегодня на мальчишек. Это ведь так удобно – эти дурачки сами вышли в лес, подставились, лёгкая добыча. Но твари не напали, они так и остались в тени, потому что им нужен был я. Я оставался опасен, я мог поломать их план, и они решили со мной покончить.
Уже четверо, постепенно подтягиваются. Четверо. А к вечеру их тут больше десятка будет, а то и два, и голодные. Кабана загнали, а жрать не стали, видимо, просто для тренировки, а может, и этот кабан тоже им мешал чем-то. Или для удовольствия, хищники убивают для удовольствия, я же говорил. К тому же кабанятина не есть их главное блюдо.
Наверное, они всё-таки вели меня от колодца. Ждали, пока я останусь один, знали, что я захочу напиться и не пройду мимо кабана, и я не прошёл, тоже дурак. Ладно, всё равно бы добрались, с кабаном – без кабана. Что дальше делать?
Бежать. Но не сразу, если рвануть сейчас, у них сыграет инстинкт, и они кинутся за мной, не удержатся, разорвут. Поэтому не надо их провоцировать. И надо увести их подальше от лагеря.
Я потянулся, всем своим видом показывая, что ничего не понимаю, что я лопух и готов к тому, чтобы меня разодрали, после чего поковылял, прихрамывая, от лагеря прочь.
Они двигались параллельно, держали меня в плотной коробочке, но как они ни старались, перемещаться совсем беззвучно у них не получалось. Они как-то громко дышали, раньше я за ними такого не замечал, раньше они были почти совсем беззвучные. Всё меняется, всё.
Я брёл по лесу, останавливался, смотрел по сторонам, срывал едва начавшую алеть бруснику, жевал. Твари не отставали. Видимо, хотели того же, что и я. Я хотел увести их подальше от лагеря, они тоже этого х