Легко себе представить, что будет, если разозлить Гарри Рейнольдса. Страх и ужас. Трейси была уже за гранью страха и ужаса.
«Гадкий утенок», да как он посмел. Заехать бы ему прямо здесь, в этой перегретой мягкой гостиной. Кинуть в пруд с карпами, пускай с рыбами плавает. Однако Трейси сказала:
— Да, Гарри, спасибо за совет. К сожалению, все мои сумки «Луи Вюиттон» пришлось оставить, а все мои платья от Гуччи были там.
— У вас неприятности, суперинтендент? Хуже, чем раньше? Если это в человеческих силах. Я бы не хотел ваших неприятностей, вы уж меня избавьте.
— Угрожаете?
— Да нет, дружески советую. — Он глянул на уродливые часы-солнце. — Скоро приедет Сьюзен с детьми. Забегут по дороге в «Олтон-тауэрс». — По форме — факт, по сути — предупреждение. На сей раз никаких булочек. Только дело. — И мне еще на похороны, — прибавил он.
Из серванта — «Джи-план» годов шестидесятых — он достал большой и плотный манильский конверт:
— Здесь все. Новые паспорта, свидетельства о рождении. Адрес в Илкли — без толку прикидываться, будто вы не из Йоркшира, откроете рот — и все ясно. Счета по квартплате. Сможете открыть банковский счет там, куда едете. Во Францию, если я правильно понял? Поезжайте туда, где нет экстрадиции. Новый номер соцстрахования, а также бонус — страница на «Фейсбуке», и, поздравляю, у вас там уже семнадцать друзей. Добро пожаловать в дивный новый мир, Имоджен Браун.
Трейси протянула ему конверт, распухший от купюр.
— Дорогое удовольствие, — сказала она.
Второй конверт за неделю, и денег в нем гораздо больше, чем в первом. Она явно перешла на сторону экономики наличных денег.
— В вашем положении я бы не торговался, суперинтендент.
— Я просто сказала.
— Вы велели своему адвокату продавать дом?
— Да.
Он вздохнул, точно антрепренер, которого все гоняют в хвост и в гриву.
— Продать или купить дом — это многие недели. Расследования, опросы, то-се. Просто невероятная волокита. Вроде бы должно хватать денег и слова. О борьбе с отмыванием средств я вообще молчу. Где те прекрасные времена, когда можно было взять и купить себе приятной недвижимости за наличку.
— Да уж, прекрасные времена, — сказала Трейси. — Все по ним скучают. Особенно преступники.
— Не вам камнями бросаться, суперинтендент. Короче, не волнуйтесь, я их потороплю. Поспособствую — так ведь говорят? Хорошее слово. Будьте на связи с адвокатом. Он продает дом мне, я забираю комиссионные, так сказать, а остаток перевожу на ваш новый счет.
— Я телефон выбросила.
— Мудрое решение. С телефоном тебя из-под земли достанут. Погодите, — сказал он и ушел.
Трейси слышала, как он бродит на втором этаже. Кортни впечаталась лицом в двери патио, наблюдая за карпами. Трейси заметила крупную бело-голубую мраморную рыбину — та скользила в воде, точно крейсерская подлодка.
Гарри Рейнольдс вернулся с пакетом одежды.
— Тут какие-то шмотки Эшли и моей жены. Она была крупная женщина, вам должно подойти. Давно пора было убрать, отдать в благотворительные лавки, что ли. Сьюзен вечно меня пилит. Не любит натыкаться на мамины вещи. — Он поник — внезапно обернулся старым вдовцом. Заметил отпечаток грязного лица Кортни на двери, рассеянно достал носовой платок, стер пятно. — Держите. — Он сунул руку в пакет и достал пару мобильных телефонов. — Один раз позвонили — и выбрасывайте. Они предоплаченные.
— Ну еще бы! — сказала Трейси. Престарелый пенсионер, у которого шкаф набит одноразовыми телефонами — чему уж тут удивляться?
Позвонили в дверь, и Гарри Рейнольдс побежал открывать.
— Бретт и Эшли, значит, — сказала Трейси, глянув на Кортни и подняв бровь.
Кортни тоже подняла бровь — весьма загадочный ответ.
Внуки Гарри Рейнольдса ворвались в дом и затормозили на полном ходу, узрев Кортни — грязного кукушонка, что узурпировал их место в гнезде. Оба в гражданском: Бретт — в футболке «Лидс Юнайтед», Эшли — в джинсах и розовой велюровой фуфайке «Классный мюзикл».[187] Кортни раскрыв рот взирала на это недосягаемое видение малолетнего шика.
Вслед за ними влетела их мать:
— А это еще что?
— Ничего, Сьюзен, — сказал Гарри Рейнольдс — примирительно, слегка испуганно. — Старая подруга проезжала мимо. Заглянула на огонек.
Интересно, знает ли дочь Гарри Рейнольдса, каковы у ее отца «старые друзья»? Или думает, что все это — ростбиф, плата за школу, карпы — награда за честную жизнь и тяжелый труд?
— Не беспокойтесь, мы уже уходим, — сказала Трейси.
— Ну, пройдемте, — сказал Гарри, точно патрульный при исполнении.
Снаружи Брайан Джексон курил, привалившись к капоту «авенсиса». Молча поприветствовал их, взмахнув сигаретой.
— А это кто? — шепнул Гарри Рейнольдс.
— Да никто, — сказала Трейси.
— Ну, хорошей вам жизни, суперинтендент, — сказал Гарри Рейнольдс.
— Я уж постараюсь.
Двухлетка! Обворожительная малютка, в пижамке, крепко спит в старом грязном одеяле. Что случилось — несчастье? Рэй Стрикленд бледен как мел, будто увидел страшное.
— Входите, холодно же, — сказал Иэн.
Он провел Рэя в гостиную, усадил, налил громадный стакан виски. У Рэя так тряслись руки, что не удавалось поднести стакан к губам.
— Что случилось, Стрикленд? — спросил Иэн.
Он стоял на коленях, проверял, цела ли девочка, не поранилась ли. Китти гордилась — ее муж профессионал.
— Кто это, Рэй? — спросил Иэн, но Рэй лишь затряс головой.
— С ней все нормально? — спросил он, и Иэн кивнул:
— Похоже на то.
Китти забрала девочку у Рэя, завернула в чистое одеяло.
— Ну вот, — сказала она, — тепло, светло, и мухи не кусают.
Девочка не шевельнулась. Вес ребенка, его тяжесть — как это прекрасно. Вот бы она принадлежала Китти, вот бы обнимать ее каждый день. Китти Уинфилд смахнула прядь волос с лица спящей дочери.
— Возьмете ее? — спросил Рэй.
— Возьмете? — повторила Китти. — На ночь?
— Насовсем.
— Мне? Насовсем? Навсегда? — спросила Китти.
— Нам, — сказал Иэн.
Через пару недель за красивым домашним ужином при свечах Иэн налил ей вина и сказал:
— Мне предложили работу в Новой Зеландии, и я решил, что разумно согласиться.
— Ох господи, ну конечно, милый, — сказала Китги. — Замечательно. Все бросить, начать заново, там нас никто не знает. Какой ты умница.
Чума их разрази, как воют![188] В голове ревут бурные воды. Тилли выбежала из коттеджа «Синий колокольчик», села в машину и умчалась; в ушах звенели оскорбления Саскии. Хотелось домой. Домой надо поездом, поезда — на вокзале, вокзал — в Лидсе. В Лидсе с Тилли приключилось что-то ужасное, но ни за какие блага в мире она не вспомнит, что это было. Ребенок. Ребенок, бедная, бедная крохотуля. Черный малыш в снегу. Ее маленький черный младенец.
Она поцеловала своего нигерийского красавца на станции «Лестер-сквер», и он сказал:
— Хочешь, я сегодня зайду, можем в кино сходить, поужинать?
— Это будет замечательно, — сказала Тилли.
— Я зайду, — сказал он. — Часов в семь.
Весь день она думала о нем, размышляла, что надеть, как уложить волосы. На репетиции от нее не было проку, но какая разница — у нее екало сердце. Вернулась домой к шести, впопыхах собралась и встала у окна, глядя на улицу, высматривая, когда мелькнет ее новый красавец-мужчина.
Так и стояла — и в восемь, и в девять. В десять поняла, что он не придет. Поняла, что он не придет никогда.
Лишь потом она узнала, что он заблудился. Не записал адрес, думал, легко найдет дорогу, но, очутившись в Сохо, перепутал улицы. Бродил туда-сюда, обходил дома, искал что-нибудь знакомое, напоминание о том, где он был накануне. Даже в двери звонил, но у него кожа неправильного цвета, и ему давали от ворот поворот — кроме тех дам, у которых карточки с именами над звонком. Около полуночи он сдался и пошел домой.
Назавтра он снова отправился на поиски. Обошел театры, расспрашивал, и в одном театре кто-то отправил его к Фиби — та как раз готовилась к дневному спектаклю «Пигмалион». Фиби он вспомнил — видел на приеме в посольстве. Она сказала, что да, знает Тилли, собственно говоря, Тилли — ее лучшая подруга, рассказала ей об их «приключеньице» и:
— Боюсь, у меня дурные вести, — сказала Фиби, искренне прижимая ладонь к сердцу — там, где было бы сердце, если б оно у Фиби имелось. В отрезвляющем свете дня, сказала Фиби, Тилли поняла, что больше не хочет его видеть. Это была ошибка, ее занесло. — Понимаете меня? — спросила Фиби; он понимал. — Мне так жаль, — сказала Фиби. — Уже звонок, мне пора.
— Я это сделала ради тебя, — сказала Фиби, сидя у ее койки в больнице. — Ты иногда ужасно глупишь. — Мозги у Тилли были да сплыли. — Все равно это закончилось бы катастрофой.
Это и закончилось катастрофой.
Окрепнув, Тилли пошла в нигерийское посольство — нужно перед ним извиниться, объяснить, какая у нее коварная подруга. Ну и что сказать дежурному в приемной? «У вас тут работает Джон?» Дежурный поглядел на нее почти презрительно, примерно как медсестры в больнице, и ответил:
— У нас тут работает несколько Джонов. Мне нужно знать фамилию.
И что ей было делать? О, этот вопль отдался / Мне прямо в сердце![189] Раздавленная, она под дождем побрела домой. Видимо, оба они чересчур легко сдались. Вот как принцесса Маргарет и капитан Таунсенд.[190] Долг поперед любви. Какая чепуха. Любовь всегда главнее. Можно подумать, принцесса Маргарет была необходима стране. Ерунда, совсем наоборот.
Может, она сохранила бы ребенка, не потеряй она его отца. Может, во всем виноваты нервы. Она уже покупала вещи — варежки, пинетки. Одну варежечку годами носила на дне сумки, пока варежечка не рассыпалась. Глупо, что тут скажешь.