у, у меня было четкое понимание, зачем беру и для чего. Сейчас же — ни одной мысли, кроме как: «Что из этого можно приготовить?»
Стейки — понятно, что жарить.
Картофель — с молоком получится пюре.
Остальное — салат и банановый коктейль?
— Пиздец я лагаю, — рассмеялся я внезапно очевидному. И чуть не захлебнулся истерическим хохотом, когда услышал шум льющейся в душе воды.
Сам того не осознавая, я взял все для ужина, который чаще всего готовила мама. А Резкая дополнила звуком не раз виденное в доме Сандерса.
— Не хватает только сериала на французском, — выдохнул я, утирая выступившие слезы, и полез искать шумовой фон для готовки в телефоне.
Французская болтовня, нелепые проблемы и бредовые, высосанные из пальца ссоры идеально ложились под бульканье воды в кастрюле и стук ножа по разделочной доске. Привычные и понятные звуки утянули меня в приготовление еды, и я, разворачиваясь с салатником в руках, меньше всего ожидал увидеть Амели за столом.
— Фак… — произнес я, вздрогнув от неожиданного появления Резкой, и рассмеялся: — Ты бы хоть покашляла, что ли. Я чуть заикой не стал.
— Мозг плавишь, да? — рассеянно спросила Амели и через мгновение кивнула: — Я тоже плавлю. Под сериалы про врачей или пожарных. А тут, — пожала плечами, — непонятно ничего.
— Резкая, ты как себя чувствуешь? — напрягся я и, опустив салатник на стол, пощелкал пальцами перед лицом девушки: — Голова кружится?
— Голова? — переспросила Амели. Сфокусировала взгляд на моей руке, а затем покачала ладошкой: — Она вот так… Как в море…
— У-у-у, — протянул я. Обойдя стол, подхватил плывущую на глазах девушку и понес ее в спальню. — Поплыли в кроватку спать.
— А у меня ключей нет, чтобы спать, — расплылась в улыбке Амели.
— У меня есть, не переживай.
Откинув покрывало, я уложил в постель Резкую и решил посидеть с ней, пока она не уснет.
Зачем? Я не знал.
Вместо того, чтобы уйти, я слушал невнятный бубнеж, в котором бабушка Мэй куда-то везла Лелю и там бабушка Мэй что-то говорила про другую бабушку или про себя. Невольно улыбался. И никак не мог заставить себя встать и уйти. Даже когда Резкая уснула, я вслушивался в ее спокойное дыхание, не понимая, что именно хочу в нем услышать, чтобы можно было оставить Амели одну. Раз за разом поправлял одеяло, которое она откидывала. И ждал. Непонятно чего.
Скорее всего, я бы вообще никуда не ушел, если бы не вспомнил про выключенный телефон. Осторожно взяв вторую подушку и покрывало, я пошел на кухню. Правда, и тут не удержался — обернулся посмотреть на Амели.
— Спокойной ночи, Леля, — улыбнулся я и одернул себя, чтобы не стоять дольше.
Наверное, происходящее можно было назвать бредом отходняков. Я понимал, что нет никакого смысла дергаться и проверять Резкую. Видел же, как выводили группу Димона и его самого. Однако на меня, один черт, накатывала какая-то паника, и я шел посмотреть на Резкую.
Чтобы убедиться, что у нее все нормально.
Даже если по-другому быть просто не могло.
Я позвонил и успокоил отца. Маму с Чадом. Даже Галину Павловну, которая увидела в новостях репортаж о стрельбе в университете и собралась приехать ко мне, прихватив с собой знакомого врача.
Я успокоил всех. Но не себя.
Вроде бы стоило расслабиться и выдохнуть, но в голове начали роиться бредовые мысли. Ни разу не логичные. Не имеющие хотя бы намека на логичность. Особенно сейчас, когда я находился в безопасности и дома. А не в аудитории, за стеной которой звучат выстрелы и плач.
— Нужно было и себе попросить успокоительного, — процедил я, открывая подаренный Чадом джин. Сделал из горлышка пару жадных глотков и со злостью спросил у решившего напомнить о себе телефона: — И кто на этот раз?
Правда, глянув на имя звонившего и на время в углу экрана, захотелось поинтересоваться у Димона, что могло задержать его настолько долго и какого хрена прозвучало:
— Никитос, я сейчас переодеваюсь и выезжаю.
— Переодеваюсь? — переспросил я. — Ты дома, что ли?
— Нет, блядь, в ментовке решил отужинать и душ принять, — огрызнулся Дымыч. — Конечно, я дома. Где мне еще быть?
— Я тебя правильно услышал? Дома? Не выехал, не еду, а только собираешься? — прорычал я. — У тебя крышу снесло, что ли, Дымыч? С душем потерпеть не мог? Резкую, блядь, под успокоительным от универа увозили, а ты в душ решил сгонять?! Ты ебнулся?
— Эй, братиш, ты с чего решил на меня понаезжать? — в тон мне ответил Димон. — Ну заехал домой на пять минут…
— Когда ты закончил давать показания? — оборвал я друга. — Сколько тебя допрашивали? Твой батя клялся и божился, что пропихнет тебя в первых рядах. Сейчас семь. Ничего не смущает?
— Никитос, тебя чего так кроет? А, Лиля истерила? Так не дергайся, я минут через двадцать подскочу и заберу ее.
— Дымыч, — процедил я, едва сдерживая злость, — подскакивай завтра с утречка. Сегодня ты уже…
— С хуяли завтра?! — вновь оборвал меня Димон. — Тебя попросили присмотреть за Лилей, ты присмотрел. Какие вообще проблемы и претензии, Ник?
— Такие, что она уже спит! — рявкнул я. — Вырубило ее от успокоительного, и будить ее я не стану! Так что можешь спокойно костюм выбирать и «прости, я не подумал приехать раньше» букетик заказывать. Завтра с утречка приедешь, и я сдам тебе «хер знает, что с ней не так» Лилечку с рук на руки в целости и сохранности. Заодно вещи ее привезешь.
— Я приеду сейчас! — выкрикнул Димон и поперхнулся, услышав мой ответ:
— Ты. Приедешь. Завтра. — процедил я. — Дашь девчонке выспаться, если тебе на нее не похуй. Дымыч, я втащу тебе, если припрешься и начнешь расталкивать Резкую сейчас.
— И как я это объясню? — усмехнулся Димон.
— Я скажу, что ты приезжал, когда она спала, и ты, а не я, решил не будить ее.
— Не забывай, чья это девушка, Никитос, — хмыкнул Дымыч.
— Я помню, а ты? — ответил я вопросом и повесил трубку.
Если до разговора с Димоном, мне хотелось выпить, чтобы просто не думать о сегодняшнем дне, то после… Желание нажраться в сопли стало единственным.
Я взял бокал и налил джина на две трети. Посмотрел в сторону спальни, где спала Резкая. И криво усмехнулся:
— Охуенный у тебя жених, Амели. Совет вам да любовь.
Отсалютовав бокалом, я поднес его к губам и поперхнулся глотком джина. Хрипящий выдох Резкой, словно тиски, сковал мое горло, а через мгновение прошелся по нервам повторяющимся:
— Нет… нет… нет…
Уверен, я влетел в спальню раньше, чем дно бокала коснулось столешницы. И замер у кровати, будто мне со всей дури влупили в грудь молотом.
Мне хватило одного взгляда на Резкую, чтобы меня с головы до ног опутало страхом и паникой. А гримаса ужаса, исказившая лицо Амели, в одно мгновение выморозила кровь в сосудах. Я не понимал, что случилось, не представлял, какой кошмар мог присниться девушке, чтобы она металась из стороны в сторону и пыталась разорвать опутавшее ее одеяло. Только с каждым новым рывком она затягивала в тугой кокон вокруг себя все, что находилось рядом.
Постельное белье, воздух, мои нервы и мысли.
Все туже и туже.
Хрипя на вдохе и замирая перед тем, как рвануть снова.
А я боялся к ней прикоснуться.
Не мог перебороть липкий страх и в тоже время, услышав обречённый стон, не попробовать сделать хоть что-то.
Не зная что.
Не понимая как.
Но выдыхая весь кислород из легких прежде, чем коснуться застрявшей в кошмаре девушки.
— Тише… Тише, Амели, — прошептал я, осторожно оттягивая в сторону край одеяла. — Ш-ш-ш… Я рядом… Ш-ш-ш… Леля, я здесь.
Услышанное от Резкой и повторенное мной «Леля».
Жалкое мгновение тишины. И повтор:
— Ш-ш-ш, Леля… Тише… Ш-ш-ш, Леля…
Леля и осторожные прикосновения к одеялу.
Леля и тихие стоны Резкой. Будто плач.
— Ш-ш-ш, Леля…
И снова: Леля, Леля, Леля.
Все время — Леля.
Даже когда распутал Резкую — Леля.
Убрать прилипшие ко лбу волосы.
Притянуть к себе.
Аккуратно обнять и повторять, укачивая:
— Ш-ш-ш, Леля… Ш-ш-ш… Все хорошо.
Глава 28. Амели
— Леля, тише, тише, девочка моя!
Я вздрагиваю, когда теплые руки сжимают мои плечи. Узнаю это прикосновение, судорожно всхлипываю и открываю глаза. Мое тело сотрясает крупная дрожь, пижама влажная от пота, а в животе узлом ворочается ужас — отголосок прерванного кошмара.
— Это просто сон, слышишь? — звучит взволнованный шепот над моим ухом. — Просто сон. Ты в безопасности. Я рядом.
Носом втягиваю тонкий аромат корицы и затихаю. Ба гладит меня по голове, крепко прижимает к себе и касается нежным поцелуем моего виска. Стискиваю в дрожащих пальцах ткань ее ночнушки и вновь всхлипываю. Жмурюсь от нестерпимого жжения в глазах.
— Нужно позвонить ей, — шепчу и пытаюсь отстраниться, но бабушка продолжает крепко обнимать меня.
— Успокойся, ночь за окном. Напугаешь. Все с ней хорошо, милая.
— Нет… Ты не понимаешь! Я ее бросила! Струсила! — сиплю и начинаю рыдать, потому что чувство вины накрывает меня с головой. Я захлебываюсь в нем. Уже в который раз. — Я предательница! Я предала ее!
— Хватит, — строго осекает меня ба. — Ты не могла поступить иначе. Сейчас уже все хорошо, слышишь? Успокойся, милая. Дыши.
Бабушка баюкает меня, что-то тихо напевая. Я затихаю. Закрываю глаза. Позволяю себе расслабиться в объятиях человека, который меня любит и окружает заботой.
— Все хорошо, — шепчу на выдохе. И засыпаю.
Я открыла глаза, не сразу осознав, где нахожусь. Несколько мгновений рассматривала плотно задернутые шторы и небольшой стеллаж с книгами и музыкальными пластинками, а потом нахмурилась.
В памяти по кусочкам стали восстанавливаться события… последних минут? часов? вчерашнего дня?
Боже, сколько времени я спала, сдавшись на милость вколотого врачом успокоительного?
К зрению подключились другие органы чувств. Тонкий запах корицы и алкоголя ударил в нос, а левое бедро начало покалывать под чьей-то тяжелой, обжигающей ладонью.