Только сейчас я не собирался его спасать и что-то придумывать в оправдание. Наоборот, мне до одури хотелось посмотреть, как он станет выкручиваться. Какое оправдание придумает, чтобы объяснить отсутствующее внимание к своей девушке.
— Подождем или пойдем внутрь?
Выудив из пачки сигарету, я протянул ее Резкой и по усилившемуся жжению в кончиках пальцев догадался, что неловкое утро никуда не стёрлось. Не забылось, как что-то неважное. Но так же старательно игнорируется Амели.
Игнорируется. Однако во взгляде потемневших глаз мелькнуло удивление и вопрос: почему я ничего не говорю, не извиняюсь, не пытаюсь извиниться?
— Я ему не скажу, — произнес я, поднимая пачку выше и опуская взгляд на дрогнувшие пальцы Резкой.
Чтобы через секунду рывком перевести на скалящего зубы Игнатова, появившегося рядом с нами совершенно неожиданно.
— Да ладно?! Кого я вижу, Лукашин? За два года забыл, как тёлочек снимать? — рассмеялся Май, отделяясь от компании мажоров. Проскользив маслеными глазами по Амели, цокнул языком: — Цыпочка на пятерочку. Правда, не того выбрала. Зачем тебе лузеры, кроха? — спросил он и, когда Резкая отшатнулась от него, передёрнув плечами, Игнатов улыбнулся шире. А затем с замашками хозяина жизни провел тыльной стороной ладони по щеке Амели: — Не бойся меня, смазливенькая. Я таких люблю. Уступишь, Никитка, или заберу сам?
Глава 32. Никита
Кроха… Смазливенькая… Уступишь…
Я впечатал сжатый до хруста кулак в ухмылку Игнатова. Добавил ему левой и, глянув в сторону сорвавшихся на помощь своему дружку мажоров, рявкнул:
— Резкая, за спину! Ясно?!
— Да, — испуганно пискнула она, и ее страх отключил мне голову.
— Съебались нахуй! — выкрикнул, скинув куртку под ноги и отправляя на асфальт первого из мажоров прямым в челюсть.
По касательной зацепил второго и зашипел от прилетевшей ответки. А дальше глаза заволокло кровавой пеленой от истошного крика Резкой:
— Никита!
Я бил, не разбирая куда прилетают мои удары. Стряхивал наваливающихся парней и снова печатал кулаками.
В челюсть, по почкам, в солнечное.
Смаргивал вспыхившие звёздочки и снова впечатывал кулаки в челюсть, почки, солнечное.
Шипя от злости, когда удар оказывался не таким, как хотелось бы. И рыча зверем от попыток завалить меня толпой.
— Эй! Разошлись! Разошлись, я сказал!
Но вместо того, чтобы остановиться, я зарядил с ноги согнувшемуся парню и захрипел, когда меня спеленали и оттащили от плюющегося кровью Игнатова.
— Зря, Никитка, — процедил он, проведя ладонью по разбитым губам. — Я такое не прощаю.
— Так в чем проблема? — дернулся я. — Давай, договорим, блядь!
— Позже, — оскалился Май. Глянул на своих дружков и чиркнул по горлу, переведя взгляд на меня: — Встретимся, Никитка. И обязательно договорим.
— Зассал?! — выкрикнул я вслед удаляющемуся парню, рванулся, пытаясь стряхнуть с себя руки, и рассмеялся, повторяя: — Зассал!
— Успокоился! — прогремело за спиной. — Скажи спасибо, что к вам претензий не было.
— Ты охренел? — повернув голову, я уставился на одного из охранников и рявкнул второму, который потянулся к белой как смерть Амели, осевшей на бордюр с моей курткой в руках: — Сука, даже не пробуй ее трогать!
— Остынь! — встряхнув меня, как половую тряпку, охранник разжал захват и медленно процедил: — Даю пять минут свалить по-хорошему. Дальше вызываю ментов. Усёк?
— Усёк, — кивнул ему и, подойдя к Резкой, опустился перед ней на корточки — Эй. Ты как? Леля, ты как?
Вздрогнула, но подняла взгляд.
— Нам надо отсюда свалить. Хотя бы к соседнему зданию. Слышишь?
Кивок. Вложенная в мою ладонь и дрожащие губы.
— Мы отойдем и позвоним Димке. Он тебя заберёт. Хорошо?
Мгновение, второе, третье и на грани слышимости, больше считанное по губам: «Нет».
— Нет, — повторила чуть громче Амели. Тронула кончиками пальцев мою скулу и, будто пронзенная ударом тока, встрепенулась и принялась искать что-то в своей сумке: — Я сейчас. У тебя кровь…
— Забей, — отмахнулся я, но все же взял протянутый бумажный платок и стиснул зубы, когда следом из сумочки показался телефон, в который Резкая зачастила короткими фразами:
— Дима, Никита подрался. Позвони Льву Борисовичу. Ты где? Дима, я в порядке, Никита… — росчерк взглядов и срывающееся в истерику: — Дима, я не знаю! У него кровь!
— Дай! — рявкнул я, вырывая мобильный из рук Амели. Выдохнул и произнес в трубку: — Дымыч, ты где?
— Выезжать собираюсь. Что у вас там, Никитос? Ты когда успел?
— Да фигня полная. Не парься, — натужно рассмеялся я и жестом осек Резкую, решившую вклиниться с протестующим возгласом. — Давай я Лильку к тебе на такси отправлю, а сам домой погоню. Морду подрихтовали малость, но в клубешник меня точно не пустят.
— Да, блядь, ты когда успеваешь проблем на ровном месте огрести? — психанул Дымыч. — Договаривались ведь.
— Так в чем проблема? Лиля к тебе приедет, начинайте, а я часа через два подтянусь, раз тебе усралось набухаться втроем.
— Да какое уже бухать? Все настроение испоганил, — выдохнул в трубку Дымыч. — Лилька как?
— Нормально с ней все, — ответил я, посмотрев на Резкую и вновь осадив ее настрой.
— Сам?
— Да по мелочи. Так что не думай там Борисовича напрягать.
— Дима, он… — воскликнула Амели и поперхнулась, когда я медленно процедил ей, прикрыв микрофон ладонью:
— Я сказал, что не поеду в больницу. Ты к Димону поедешь?
— А он где? Он не едет? — растерянно спросила Резкая, и я криво усмехнулся:
— Боюсь, даже если он и приедет, нас не пустят внутрь. Сорян за испорченный вечер, но ты к Димке едешь или как? Посидите вдвоем…
— Отдай! — оборвала меня Амели и в три предложения выдала Дымычу: — Дим, мы договаривались втроем. Да, посидим в другой раз. Хорошо, я поеду домой.
А затем убрала мобильный и дернула меня за руку в сторону такси.
— Пошли. Мы едем ко мне.
— Вот еще, — хмыкнул я, придав голосу как можно больше беззаботности. — Я сам решаю свои проблемы и уж пару царапин помазать перекисью смогу без чьей-либо помощи.
— Царапина? — зло прошипела Амели. — У тебя бровь разбита, половина лица в крови! Думаешь, пластырем залепишь и на этом хватит?
— Резкая, — оскалился я, стараясь не обращать внимания на медленно накатывающее ощущение встречи со стеной. — Обещаю, помажу зелёнкой и даже подую, если станет щипать. Но к тебе я не поеду.
— Тогда мы едем в больницу.
— Да твою ж мать! Ты с какой радости ультиматумы выдвигать начала?
— Либо больница, либо ко мне, — повторила Амели и после окрика одного из охранников, что наше время вышло, толкнула меня к машине, сопроводив это безапелляционным: — Ко мне.
Я не видел смысла в такси и — тем более! — в какой-то там экстренной помощи. Однако кивнул, собираясь ограничиться поездкой до дома Резкой.
От которого спокойно свалю к себе.
Но нет.
Согласившись на часть озвученного Амели, я не сумел откреститься от остального. Сперва вошел за ней в подъезд. После поднялся на этаж, где находилась квартира, в которую Резкая практически втолкнула меня, не забыв скомандовать идти в ванную.
— Мать Тереза из тебя странная, — огрызнулся я, а сам, глянув в отражение зеркала, присвистнул: — Ну-у-у… Могло быть и хуже.
— Хуже — когда нос сломают? Или это тоже царапина? — спросила Амели, входя ко мне с аптечкой в руках. — Садись, — указала на край ванной. Достала из сумки с медикаментами перекись и успокоила, будто ребенка: — Она не щиплет.
— Резкая, я в курсе, — улыбнулся я. — Но можешь подуть, если хочется.
— Ещё пожелания будут или можно обработать царапинки? — съязвила она в ответ.
Пару раз промокнула ватным диском мою бровь. Прижала к ней чистый и кашлянула, когда я прикрыл глаза и втянул носом воздух.
— Действительно, — улыбнулся я шире, услышав отчётливый аромат кофе и миндаля.
— Что?
— Ты пахнешь кофе и миндалем, — произнес я, заглядывая в глаза Амели. — Приятный запах.
— С-спасибо, — растерялась Резкая и видимо поэтому вдавила ватный диск сильнее, чем планировала. — Извини.
— Нормально все, — прошипел я, морщась. И завис от того, что Амели наклонилась и подула на потревоженную рану.
— Кровит.
— Кровит, — повторил за ней, пытаясь прогнать мысли, которые не приведут ни к чему хорошему. Но даже осознавая это, я не стал себя тормозить.
Подняв ладонь к щеке Амели, я провел по ней, едва касаясь кончиками пальцев, и словно в бреду прошептал:
— Не парься.
Мгновение. Может, два.
Я бы не смог устоять дольше и коснулся губами губ Амели, шепча им:
— Прости, Леля.
За что?
За порыв? За поцелуй?
За что?!
Прижимая губы к губам Резкой, я не хотел думать и разбираться, искать ответы и оправдание этому поцелую. Я не мог не поцеловать. Не мог.
Плевать.
На причины, которые толкнули меня к ней.
На вопросы, на которые не найду ответов ни сейчас, ни завтра — никогда.
На все плевать.
От одного прикосновения к губам Амели мои пронзило тысячами игл. А дальше это безумие захватило мое тело без остатка. Услышав рваный вдох и оборвавшееся дыхание Резкой меня скрутило до слепоты. Переломало, не оставив ничего целого, и вышвырнуло в День группы, где я так же посчитал себя вправе целовать Амели. Только там, на матах, меня не выкручивало так, как сейчас. Не разрывало в лохмотья нервы и мышцы. Тогда, поддавшись порыву, я не чувствовал жжение кислоты от того, что своим поцелуем шагнул за грань. За которой нет и не будет ничего хорошего. Только паника, ужас от моего прикосновения и уперевшиеся мне в грудь ладони.
Как в клубе останавливающие.
Но не оттолкнувшие, когда я оборвал поцелуй и замер в миллиметре от губ Амели.
Она не убирала свои руки и не отталкивала меня. А я… Я застыл, боясь пошевелиться и даже дышать. Я слышал в напряжении пальцев Резкой, что любое мое движение — не важно какое, — спровоцирует у нее приступ паники. Чувствовал, как ее ладони прожигают ткань моей футболки. И видел в глубине ее глаз, что я натворил своим поцелуем. Только отшатнуться назад или сказать хоть что-то успокаивающее не мог. Не сумел сделать вдох, чтобы лихорадящий мозг нашел и подобрал правильные слова. Потому что ничего, кроме бреда и лжи, в них не было.