— Два. Раз. Два. Раз. Два. Все хорошо. Я рядом. Я помогу. Леля, я помогу. Я здесь.
Мягкие поглаживания по спине. Нежные, мимолетные прикосновения губ: лоб, щеки, закрытые глаза. Мерное покачивание. Крепкие объятия. И шепот. Тихое, ласковое и безостановочное:
— Я здесь, Леля. Я с тобой. Все хорошо.
Никита.
Мне нельзя здесь оставаться. Нужно бежать, нужно прятаться, нужно спасаться…
Увези меня. Увези. Пожалуйста, увези меня.
Как она могла? Как она могла после всего впустить его в свой дом?
Почему, мама? За что ты так со мной? За что ты так с нами?
С нами…
Сима!
Тело вновь сотрясается, словно к груди приставили дефибриллятор.
Я дернулась, вырываясь. Впечатала ладонь в распахнутую дверь подъезда, силясь встать. Лукашин мгновенно пришел на помощь, потянув меня вверх, но так и не выпуская из объятий.
— Никита, — шепотом на грани молчания произнесла я, сжимая в пальцах ткань его футболки. — Мне… Помоги. Мне нужно увести оттуда сестру.
Глава 43. Никита
Припарковав Кошака у подъезда, в котором скрылась Резкая, я поднял и переложил на пассажирское сиденье забытую в спешке сумку.
Не думать. Не накручивать. Не строить догадки.
Ни о доме с баннером о продаже.
Ни о просьбе позвонить матери.
Ни о вспышке злости у Амели, когда предложил ей подняться вместе.
Плевать на вопросы, которые, один хрен, лезут в голову.
Плевать на ответы, которые я скорее всего не получу.
Плевать на все.
Если захочет, расскажет. Точка.
Взгляд на часы.
Вытянуть из пачки сигарету и практически сразу убрать ее обратно.
Я передумал курить так же внезапно, как и ощутил острую, жизненно необходимую потребность в никотине. И черт, как бы мне хотелось вот так же, по щелчку пальцев, остановить ебучее цунами из вопросов. То цунами, что раскручивалось помимо моей воли. Всасывая в себя обрывки фраз, слов, взглядов. Перемалывая их в мелкое крошево и выстилая мозаикой картинку с огромными проплешинами. Которые я хотел заполнить. И не мог.
Пока не узнаю, для чего мы ехали к тому дому. Пока не пойму, по какой причине Резкая попросила набрать ее маму меня, а не позвонила сама. Пока не выясню, почему Амели сорвалась, забыв про вещи.
Как, блядь, заставить себя не думать о Резкой и о том, что с ней связано, когда уже обещал не лезть и не ворошить ее тайны?
Сука!
Я ударил ладонью по рулю и пробежался взглядом по окнам слева и справа от стояка подъезда. Тщетная попытка угадать, в какую из квартир зашла Амели.
Зачем? Что мне это даст? Допустим, узнал. Допустим, поднимусь, чтобы отдать сумку. Увижу, что с ней все в порядке. Что дальше?
А если нет?
И вроде бы смешно, что накручиваю себя на пустом месте и не могу просто подождать. Но… нихрена не смешно. Ведь паранойя с кофейно-миндальным привкусом на губах вышвырнула меня из машины, когда я увидел белую как смерть Амели.
— Резкая! Резкая! Черт, Амели, что с тобой?
Я опустился рядом с Амели и попытался ее поднять. Но стоило увидеть в глазах Резкой кромешный ад, меня утопило в нем, вывернуло наизнанку и перемололо. А затем, не оставив ничего, кроме ошметков, выплюнуло в реальность, где Амели выхватила по полной из-за моей ошибки.
Я должен был догадаться, что объявление о продаже дома и просьба позвонить матери не приведут ни к чему хорошему. Должен был наплевать на отмазку о «семейных делах» и настоять на том, чтобы пойти с Амели. Но нет. Решил не давить и в итоге подставил Резкую под удар.
— Леля, дыши. Слышишь меня? Леля, дыши на мой счёт…
Успокаивая Амели, я материл себя, не собираясь оправдываться ни перед ней, ни перед собой.
За то, что отпустил одну.
За то, что не оказался рядом.
За то, что ее колотит и трясет из-за меня.
И все, что остаётся, — пытаться успокоить рвущееся дыхание и повторять как мантру:
— Леля… Леля… Леля…
Вдох.
Выдох.
Снова вдох.
Мои губы касаются лба Амели и греют ее щеки. Шепчут что-то, уговаривая Резкую дышать вместе со мной. Обещают быть рядом и… молят о том, чтобы она услышала и дышала.
Блядь, я свалю и исчезну, только дыши… Дыши, Леля… Дыши…
Успокоить попытку вырваться и помочь встать — дыши.
Притянуть к себе, отогревая своим теплом — дыши.
И самому разучиться дышать, услышав тихую просьбу:
— Помоги. Мне нужно увести оттуда сестру.
Я кивнул, но не подумал о том, чтобы разжать руки и отпустить Амели. Продолжая обнимать ее, я вроде бы все так же успокаивал Резкую, а по факту — возвращал себе способность говорить и контролировать эмоции. И лишь почувствовав, что мой голос не дрогнет, а на лице не проявится ни намека на растерянность, я отпустил Резкую и подтолкнул ее в сторону Чарджера.
— Жди нас в машине.
Правда, услышав звук шагов за спиной, обернулся и сказал увязавшейся за мной Резкой:
— Амели, пожалуйста, сделай то, что я говорю. Пять, максимум, десять минут, и мы с твоей сестрой спустимся.
— Там… — на грани слышимости прошептала Амели. Смяла пальцами край куртки и, покачнувшись, будто произнесённое отнимает у нее все силы, выдохнула: — Там… он.
Он?
Всматриваясь в лицо сжавшейся под моим взглядом девушки, я не понимал, к чему могло прозвучать это предупреждение и почему он так пугает Амели. А затем мне едва хватило сил сдержать клокочущую ярость от промелькнувшей и озвученной догадки:
— Это он с тобой сделал?
Сжавшиеся в линию и после задрожавшие губы. Вгрызшиеся в ткань куртки пальцы и в разы усилившийся озноб.
Резкая могла ничего не отвечать, мне хватило и этих штрихов. Но когда она кивнула, отшатнувшись назад, у меня перед глазами поплыло и не осталось ничего, кроме алой пелены.
— В машину, — прорычал я сквозь зубы. Развернулся и, кажется, уже через секунду долбил кулаком в дверь сорок четвертой квартиры, сопровождая это требованием: — Открывай, блядь! Сколько можно топить?!
— Ты кто такой? Пиздюлей выписать? — прозвучал мужской голос. — Я всех соседей знаю.
Лязганье замка и гул в висках.
Распахнувшаяся дверь и самодовольная улыбочка на лице после вопроса:
— Сам уйдешь или помочь?
Мелькнувшее на подкорке: «Убью!», а дальше щелчок, сорвавший тормоза.
Удар. Второй. Третий.
Кто-то истерично визжал, пытаясь оттащить меня, но я вколачивал кулак в лицо ублюдка, стирая с него ухмылочку.
Чьи-то руки и ногти.
Отмахнуться, чтобы после впечатать по морде ублюдка ещё пару раз.
Мало!
Новый удар. Хруст сломанной кости. Кровавое месиво вместо лица.
Но мне все ещё мало.
— Убери его, дрянь!
— Сима!
— Убери-и-и! — визг, а за ним вновь прозвучавшее:
— Сима! Собирай вещи!
Вещи. Увезти. Сестра Резкой.
Отрезвляющая вспышка и сразу же новая — уже ярости. Ведь ублюдок мог не ограничиться Амели и распускать руки дальше.
Удар.
Клокочущее бульканье и где-то на фоне визгливые угрозы:
— Только попробуй ее увезти! Я подам на тебя в суд за кражу ребенка!
— В суд? В суд?! Где ты была с судом, когда я пришла к тебе и все рассказала? Где?!
Ещё удар.
Обернувшись на срывающуюся в истерику Амели, я перевел взгляд на бесчувственное тело и свои окровавленные руки. Вытер их о майку ублюдка и направился в комнату, где Резкая закрывала собой от наседающей на нее матери девчушку с небольшой сумкой.
— Ты, — рявкнул я привлекая внимание женщины и, когда она обернулась, оскалился: — Либо отойдешь сама, либо тебя отодвину я.
— Да кто ты такой?! — завизжала она и поперхнулась, услышав мое обещание:
— Тот, кто создаст тебе и твоему ублюдку-хахалю проблемы. — Глянув на Амели, я взглядом показал ей идти к дверям, а сам шагнул наперерез женщине, решившей вцепиться в руку младшей дочери. — Не стоит усугублять. Документы взяла, Амели? — спросил, прожигая дыру в ее матери. — Свидетельство, полис, паспорт?
— Да.
— Богом клянусь, если Сима сейчас уйдет… — прошипела мать Резкой. — Я тебя не пожалею, а этого… — глянула на меня и сорвалась в визг: — Засужу за побои!
— Я убью тебя, если приблизишься к нам! — пригрозила Амели.
— Что?! Как ты смеешь говорить такое матери?! Я тебя, дрянь, вырастила, ночами не спала!
— Ты мне не мать, — убийственно тихо ответила Амели. Тронула меня за руку, намекая уходить, и попросила: — Никита, увези нас.
Я не меньше Резкой хотел свалить из Краснодара. Поэтому, выходя из дома, предупредил:
— Бензина хватит, чтобы доехать до Ростова без остановок. Я за руль. И это не обсуждается.
— Хорошо, — без пререканий согласилась Резкая. Бросила тревожный взгляд на мои руки и негромко произнесла: — Надо обработать. На выезде из города есть круглосуточный…
— Давай я сам разберусь, что и когда? — оборвал я неуместный сейчас порыв заботы, а затем, придержав Амели за руку, выдохнул и негромко произнес: — Извини. Я не…
Договорить, что никогда в жизни не позволил бы себе лезть с поцелуями, знай я, что случилось с Резкой, у меня не получилось. Слова будто встали поперек горла, перекрывая доступ кислорода, и я дёрнул подбородком в сторону машины, сказав не то, что собирался:
— Я не хотел на тебе срываться. Поехали.
Стиснув зубы, я устроился за рулём, и сразу же, как услышал щелчки пристегнутых девушками ремней безопасности, с визгом покрышек сорвал Кошака с места. А затем погнал машину в сторону выезда из города, проклиная себя за трусость.
Левый ряд платной трассы.
Скорость на грани нарушения.
Я гнал в Ростов, стараясь не слушать, о чем разговаривают Амели и Сима, но все же вслушивался в их разговор.
Чтобы не спрашивать у девчонки то, о чем она никогда не скажет первому встречному.
Чтобы услышать, что ублюдок, которого притащила в дом мать девчонок, ничего не сделал с сестрой Резкой, и успокоиться хотя бы в этом.