— Что за пассатижи? — наморщила Ира лоб под волосами, которые, если начистоту, пора бы ей уже было подкрасить и подстричь.
Галя добросовестно постаралась осветить вопрос, какая каша заварилась вокруг пассатижей с рукоятками зеленого, а не красного цвета, то есть те, которые обнаружились на месте взрыва, как раз были красные, а если нашлись совсем целые и зеленые, значит, это совершеннейшее не то. Ира добросовестно слушала.
— Галь, а ты спрашивала свою роковую красавицу насчет пассатижей? Не замечала ли она у себя дома такие? Может, орехи ими колола, может, просто валялись среди инструментов? Мало ли что у людей дома валяется…
— Нет, не спрашивала.
— А ты поди и спроси! — настаивала Ира.
— С какого перепугу? Мы эту версию уже забросили!
— А ты за свой счет сходи! — Иру обуял сыскной азарт. — Интересно же!
— Так и быть, — пообещала Галя, — поеду и спрошу… Ну что, по-моему, наши щи готовы. Налить тебе тарелочку?
Галя бросила обещание не всерьез: так, чтобы отделаться от темы, которая начинала ей надоедать, вызывая дурные мысли, что вот, ей вручили разработку версии, а она не справилась, недотянула… На остаток вечера она забыла о Герарде и Валентине Князевых. Но на следующий день, с утра, когда голова не замусорена, предложение Иры показалось ей здравым. Даже если не удастся установить ничего определенного, все-таки Галина совесть будет чиста: все, что могла, она сделала. «She did her best» — так, кажется, выражаются англичане?
«Для бешеной собаки семь верст не крюк», — приободрила себя Галя народной мудростью, после утомительного рабочего дня вываливаясь в толпе шуб, драповых пальто и пуховых курток из зева станции «Петровско-Разумовская». В зимней Москве, такое впечатление, на транспорте ездит только теплая одежда, содержащая в сердцевине своих жалких стиснутых обладателей; в Ростове-на-Дону все выглядит человечнее, там зимы теплее… Расположенные в три линии автобусные остановки чернели толпой, словно здесь происходила зимняя демонстрация, и Галя, пробираясь через вздыбленный чужими ногами снег, не могла удержаться, чтоб не ругнуть служебное рвение, потащившее ее в такую погоду черт знает куда. Время от времени, приманчиво сияя через обледенелые стекла пустым нутром, к остановке подкатывал автобус; после короткого, но свирепого штурма нутро заполнялось до такой степени, что прекращало сиять, и нагруженный транспорт отчаливал; толпа редела — ненадолго… Галя едва успела выбрать нужный номер, как в автобус ее внесли и зажали в полуподвешенном состоянии.
— Билеты покупаем! — придушенно пискнула откуда-то из середины людского завихрения контролерша.
— Вот еще! За такую поездку пассажирам должны доплачивать! — грянул в ответ густой бас.
С Гали никто денег не потребовал: даже если бы требовали, она не в состоянии была бы засунуть руку в сумку за кошельком. Больше всего она боялась пропустить нужную остановку: в заоконной ночи все дома казались неотличимы друг от друга. К счастью, магнитофонная запись из кабины водителя заранее предупреждала об остановках свежим чирикающим девичьим голоском, отчетливо и слегка надменно, словно разговаривая с дебилом, которому нужно все повторять по два раза. Определенное издевательство заключалось в том, что девушки с такими голосками обычно избегают поездок в переполненном транспорте. Впрочем, можно было увидеть в этом утешение, намек на то, что, как знать, возможно, и вы, сегодняшние пленницы переполненного автобуса, когда-нибудь станете ездить с комфортом и разговаривать надменными чирикающими голосками… А вероятней всего, никто из пассажиров и пассажирок не обратил внимания на это несоответствие. Это Галя, не до конца оббитая московской жизнью, пустилась в долгие рассуждения, коротая время до своей остановки.
Очутившись на остановке, Галя натянула на оба уха сбившуюся набок шерстяную шапочку. Пересчитала руки, ноги и зубы — весь физиологический комплект был в наличии. Даже ни одной пуговицы не пропало, потому что зимнее Галино пальто, приобретенное на вьетнамском рынке, застегивалось на «молнию», безо всяких пуговиц. Какое счастье — выбраться из битком набитого автобуса без потерь!
Второе счастье ожидало ее буквально через несколько метров у подъезда Валентининого дома. В мальчике, который без шапки, несмотря на шестиградусный мороз, хохотал возле фонаря с приятелями-ровесниками, она узнала старшего сына Князевых… Как же его зовут? Володя? Вадик? Ну до чего же они, мальчишки, беспечные: снял шапку и смеется! Хотя Гале это на руку: неизвестно, разглядела бы она под шапкой знакомое лицо или нет.
— Вадик! Ты почему без шапки? — по-родительски напустилась на него Галя. — Снова кашлять хочешь?
Ее реплика вызвала среди приятелей непонятное злорадство.
— Гы-гы! Печень, к тебе пришли! О твоем кашле волнуются!
— Во-первых, — деловито ответил мальчик, сразу изменив тон, — я не Вадик, а Владик. А во-вторых, вы не моя мама, чтоб командовать.
Но Гале показалось, что в его голосе прозвучало облегчение, как если бы посторонняя тетя своим вмешательством нарушила надоевшую, вызывающую беспокойство игру.
— Серый, — сказал кто-то вполголоса, — хорош развлекаться, отдай ему шапку.
Передаваемая по рукам, из середины мальчишеской кучки появилась бурая, из курчавой шерсти, ушанка, которую Владик нахлобучил по самые брови. И сразу перестал быть похожим на себя, домашнего, каким он выбежал из квартиры в первую встречу с Галей. Извалянная в снегу пухлая синяя куртка делала его толще.
— Вы опять к маме? — спросил Владик. — А она еще на работе.
— Ничего, я подожду.
Мальчишки, лишившись какого-то не совсем ясного Гале развлечения (возможно, они собирались развлекаться за счет Владика, а она его невольно спасла), зашагали прочь. Под фонарем, рядом с заснеженной, едва различимой скамейкой, на которую Галя поставила сумку, остались они вдвоем.
— А вы из милиции? — спросил Владик.
— Да, — честно сказала Галя. — А почему тебя дразнят так странно — Печень?
Владик не обиделся.
— Это они не дразнят, — объяснил он, — это мое старое прозвище. От фамилии — Печенкин.
— Какой еще Печенкин? Разве ты не Князев?
— Князева — это моя мама. А папа был Печенкин. Он недавно только мамину фамилию взял. А мы с Данькой — это мой брат — так и остались Печенкины. А от Печенкина уменьшительное — Печень. Совсем не обидно. Вот Серегу, который мою шапку зажал, дразнят Дохлятиной — это, я понимаю, обидно. Он всегда сердится на Дохлятину и дерется.
49
Все раны на земле затягиваются, и одни затягиваются даже быстрее, чем другие. Профессиональные раны, полученные при исполнении служебных обязанностей, и заживать обязаны с профессиональной быстротой. Эй, не залеживаться! Операция, таблетки, уколы, капельницы — и снова в строй.
Палата Александра Борисовича Турецкого, едва он вынырнул из наркозного отупения первых дней, превратилась в подобие оперативного штаба. Здесь, устрашая, в отсутствие возможных злоумышленников, ни в чем не повинный медперсонал, несли вахту двое охранников, сюда стекались молодые и не очень молодые сотрудники Генпрокуратуры и МУРа, а мобильный телефон трезвонил, не переставая. Турецкий его чуть ли не в перевязочную с собой прихватывал, смеша и возмущая хирургов.
— Саша, Саша, — риторически восклицала Ирина Генриховна, всплескивая руками в закатанных рукавах, — до чего тебя довела твоя работа? Мало того что ты ранен, так вдобавок ко всему дорогие друзья-однополчане и выздороветь как следует не дадут…
— Наоборот, Ира, — возражал Турецкий, — они мне помогают выздороветь. Представляешь, до чего бы я дошел, если бы валялся, гадая, что там без меня творится с делом Зернова? Да я бы спятил! Если хочешь знать, они меня поддерживают на плаву…
Ирина испускала глубокий вздох, свидетельствующий о том, что все следователи ненормальные, спорить с ними — себе дороже. Турецкий, мысленно извиняясь за то, что да, ничего не попишешь, он такой, погладил ее по спине, по бедру, куда только сумел дотянуться из своего неисправимо горизонтального положения. Жена в роли сиделки умиляла его: в белом халате со старомодными завязочками сзади, в белой косынке поверх смятых волос, с усталыми губами, в складках которых задержались линии слизанной помады, она выглядела старше и уязвимее и в то же время более доступной и родной. Пожалуй, Александр Борисович был бы не прочь разделить с ней свое горизонтальное положение… он даже уверен, что его здоровью это пошло бы на пользу… однако облеплявшая грудь и спину повязка, торчащие из самых неудобных мест трубки, отводящие из его тела кровь и разную дрянь, а также опасность вторжения сотрудников или медиков охлаждали порыв. Сублимируя по методу Фрейда, Турецкий обращал свое возбуждение в область мыслительной деятельности.
Александр Борисович мог гордиться тем, что пулю в грудь получил не напрасно: растревожив Савву Сретенского, он в некотором роде спас отечественный военно-промышленный комплекс, а кроме того, удостоверился, что на самом властном верху были и остаются люди, которым мешает бесстрашная и честная журналистика. Попутно он раскрыл кое-какие аспекты взаимодействия ФСБ и ЦРУ, ну а кроме того — так сказать, на закуску, — ознакомился с идеологией и методами исламского фундаментализма. И что же из этого следует? А ровным счетом ничего, почтеннейший Александр Борисович. Все политические и финансовое хитросплетения, вместе взятые, не помогли ему приблизиться к разгадке убийства Питера Зернова. На редкость сложное дело! А может, наоборот, Турецкий не может с ним справиться, потому что все проще, чем ему представляется? Гораздо проще! И искать следует не на государственном уровне, а на частном, в переплетении личных интересов, неприязней и подавляемых страстей, которые, вспыхивая, способны уничтожить все и вся.
Не потому ли в бреду, когда подвластное трезвой логике сознание затемнено, подсознание воспользовалось случаем, чтобы подать ему знак: «Не там ищешь!» В роли знака выступила, конечно, история Довбуша. Его деятельность вызвала общественный резонанс, его искали могущественнейшие державы, но потребовался ревнивый муж неверной любовницы, чтобы осуществить то, что не смогли сделать спецслужбы восемнадцатого века. Подтверждение старой мудрости: ищите женщину!