Неприветливо скрипнули черные кованые ворота, впуская ее в калитку, и Катя подошла к знакомому зданию. Сколько ни пыталась она убедить себя в том, что детский дом – это вынужденная необходимость в некоторых жизненных ситуациях, неотъемлемая часть жизни общества, искренне поверить в такое устройство мира не могла. Стоило переступить порог учреждения, и снова накатывала могильная тоска. Словно здесь заживо хоронили многих и многих детей, отобрав у них нормальное детство. Было странно, что большинство людей не чувствуют этого ужаса, насквозь пропахшего запахами казенного быта. Они могут спокойно приходить сюда на работу, делать какие-то дела и не замечать кричащего взгляда детей «заберите меня домой». Мама рассказывала, что почти все ее товарищи по несчастью тайно влюблялись в добрых воспитателей и ходили за ними по пятам: мечтали, что те их заберут. Но сотрудники не замечали состояния детей, они делали свою работу – кормили их, учили, обеспечивали безопасность. Наверное, собственная чувствительность Кати – это всего лишь последствие травм матери, прошедшей детдом. Кто знает…
Катя поздоровалась с женщиной-охранницей и спросила, как пройти в социальный отдел. Ей любезно объяснили и даже проводили до половины пути. У дверей соцотдела Катю догнал Сережа, который на злополучном Дне Аиста провожал ее в актовый зал. С того момента прошло около полугода, а казалось, целая жизнь. Но мальчик сразу Катю узнал.
– О, здрасьте! Вы за Юлей?
– Здравствуй, Сережа, – Катя снова удивилась той скорости, с которой распространялись здесь новости, – да.
– Хотите, я ее позову? – В глазах мальчишки, которые смотрели Кате прямо в душу, читался немой вопрос: «А почему не за мной?»
– Нет, спасибо, – Катя, не выдержав, отвела взгляд, – мне сначала бумаги надо оформить.
– А че вы Юльку-то выбрали? – не отставал Сережа.
– Я никого не выбирала, случайно увидела ролик о ней в Интернете. Потом вот приехала познакомиться. – Катя чувствовала, что оправдывается, и ненавидела себя за это.
– Так со мной-то вы уже заранее были знакомы!
Катя не знала, что ответить. Стояла, опустив голову, и ощущала себя предателем. Сережа с первой минуты не вызывал у нее желания продолжить общение. Отталкивал по не осознанной ею самой причине. Но, наверное, это малодушие. Не более того. Детей не выбирают.
– Прости, Сережа.
– Да ладно, – он безнадежно махнул рукой, – я давно привык.
Он ушел, а Катя осталась перед дверью, которую не было сил открыть. Почему она решила, что может изменить что-то к лучшему в этой жизни? Возможно, отношения с Юлей сложатся, может быть, она и станет поддержкой для одного ребенка. Но кто поможет остальным? Только в одном этом детском доме их больше сотни. И почти все подростки.
– Простите, вы Екатерина Викторовна?
От неожиданности Катя вздрогнула. Невысокая, скромно одетая женщина, с бледным лицом, подошла к ней неслышно, как тень. И выглядела она примерно так же – черные круги под глазами, во всем облике нечеловеческая усталость и покорность судьбе.
– Я Лидия Ивановна, воспитатель, – почти шепотом представилась она, – мне нужно с вами поговорить.
– Да, пожалуйста.
– Давайте пройдем вот сюда.
Лидия Ивановна завела Катю за угол в коридоре и с места в карьер начала рассказывать историю своей жизни. Тоже полушепотом, словно у нее не было сил включить свой голос громче. У женщины подрастали трое кровных детей, хороших и послушных, слава богу. А вот в прошлом году она пришла работать в детский дом и сразу поняла, что должна кому-то помочь. Забрала домой одну девочку. И «этот ребенок» поломал всю ее жизнь, разрушил семью, рассорил с детьми.
– Поначалу старшая моя дочка очень помогала, и было терпимо, – делилась воспитательница, – а потом все переменилось.
– Ясно. – Только этих откровений Кате и не хватало в свете собственных сомнений.
– Вы не думайте, что ваши дети обязаны дружить с приемным ребенком. Это не так.
– Я ничего такого не думаю. – Катя прекрасно понимала, к чему весь этот разговор.
– Приемная девочка всем в доме подает ужасный пример. Курит, матом ругается. Мои дети ее просто ненавидят.
– Лидия Ивановна, – Катя попыталась отойти от воспитательницы, физически выйти из-под ее влияния, – все дети разные. Двух одинаковых семей не бывает.
– Я читала вашу книгу, вы очень душевный человек, – Лидия Ивановна, не обращая внимания на мягкий протест собеседницы, хищно впилась ногтями ей в руку, – приемный ребенок сломает вам жизнь! Мне вас жаль, я просто хочу уберечь.
– У всех все складывается по-своему. – Катя продолжала защищаться. Она и без давления Лидии Ивановны была на грани отказа от своей наивной идеи помочь сироте. Если бы только не обещание, данное ребенку.
– Какое там! Я же знаю Юлю, – воспитательница сокрушенно покачала головой, – хамка, каких поискать. Вежливо разговаривать вообще не умеет. Постоянно в агрессии. Своевольная. Гордыня просто зашкаливает.
– Но ведь детский дом – это не курорт, – Катя почувствовала, как из глубины души поднимаются возмущение и потребность защитить Юлю, – дети в этих стенах испытывают огромный стресс. Вот и защищаются, как могут. Мне это как раз очень легко понять.
– Если бы только хамство! – Воспитательницу с ее благими намерениями было не остановить: – Там давно уже и спиртное, и сигареты. Это в двенадцать-то лет! Нетрудно догадаться, что будет дальше.
Гнев в Кате начал закипать. Кому нетрудно догадаться? Лично Катя не была ни Кассандрой, ни Вангой и не предсказывала судьбы людей. Вряд ли и эта Лидия Ивановна обладала сверхъестественными способностями. Так кто дал ей право ставить штамп ребенку на лоб? Человек работает в системе, да еще и принял в семью сироту – а потому обязан понимать, что дети страдают без родителей и, как могут, стараются выживать.
– Этого никто не может знать, – Катя заводилась все больше, – многое зависит от среды, от круга общения. В конечном счете бытие определяет сознание.
– И неблагодарная она, – Лидия Ивановна словно не слышала, продолжала гнуть свою линию, – сколько ей ни делай добра, никогда «спасибо» не скажет.
– Но я и не жду никакой благодарности, – Катя пыталась отделаться от доброжелательницы, – задача у меня совершенно другая. Помочь. Говорят, надо делать добро и бросать его в воду.
– Вот зря вы так, – воспитательница обиделась, – я ведь за вас переживаю. Не хочу, чтобы ваши дети страдали, чтобы вы из-за роковой ошибки потеряли мужа. Самое время одуматься!
– Спасибо за предупреждение, – Катя чувствовала, как ее лицо покрывается пятнами от гнева, и злилась еще больше, – я вас услышала. А теперь мне пора.
Она резко развернулась и пошла к кабинету, в который должна была войти еще тридцать минут назад.
Все это Катя подозревала. Обо всем этом постоянно думала. У нее не было цели навредить своим детям, испортить жизнь мужу и самой себе, но она не могла отступиться. Если не готов идти до конца, не надо и начинать – незачем приходить в детский дом и морочить ребенку голову. А если сунулся – бери на себя ответственность. Юлю уже предали многие взрослые в этой жизни. Катя просто не могла пополнить их ряды. Обещала взять в гости на выходные, значит, так и сделает. А дальше они постепенно присмотрятся друг к другу, и будет видно, что делать.
Два часа спустя они с Юлей шли по скрипучему ледяному насту, с которого внезапно налетевшей метелью сдуло весь снег. До троллейбусной остановки было недалеко, но яростные порывы ветра бросали в лицо горсти колючих снежинок и тормозили движение. Юлька семенила по льду в спортивных кроссовках и только чудом не падала.
– Почему ты не надела зимнюю обувь? – От одного взгляда на голые лодыжки ребенка Катю начинало знобить.
– У меня ее нет. – Девочка с вызовом взглянула на свою провожатую. Та решила не реагировать: не хватало только стать объектом примитивных манипуляций. Понятно, что обувь в московском детском доме всем детям выдают по сезону. Другое дело, что ботинки могли не нравиться Юле, и поэтому девочка отказывалась их носить.
– Так можно застудиться.
– Я никогда не болею, – Юлька расстроилась, что попытка развести Катю на обновку не прокатила, – обо мне не беспокойся.
Они еще немного помолчали, всё с бо́льшим трудом пробираясь сквозь нарастающую бурю. Все-таки февраль – пора метелей и злых ветров.
– А почему мы не на машине? – Юля капризно поджала губы. – Погода ужасная.
– Мне больше нравится на метро, – Катя старалась не реагировать на то, что реплика была предъявлена как претензия, – к тому же в такую погоду обязательно соберутся пробки и можно простоять три-четыре часа.
– Зато в тепле!
– Если одеваться, как следует, холодно не будет.
– Ну да, – Юлька презрительно сощурилась, – это когда есть что надеть. А сиротская одежда – это полный отстой!
– Куртка у тебя совсем не похожа на сиротскую, – от наивных попыток девочки разжалобить стало досадно: принимает за очередного спонсора, с которого надо как можно больше получить, – и вообще, я не заметила, чтобы ребята в детском доме были плохо одеты. Все такие разные, модные.
– Куртку мне папа подарил, – огрызнулась Юлька.
– А-а, вот оно что, – участие отца стало для Кати открытием: не думала, что он общается с дочерью, которую отказался забрать в свою семью, – и давно вы в последний раз виделись?
– Не помню, – Юлька сразу закрылась и опустила глаза, – он редко приходит. Может, раз в пару месяцев.
– И о чем вы с ним говорите?
– Ни о чем, – девочка отмахнулась, – спрашивает об учебе. Ругает за плохие оценки. Задолбал уже своими нотациями!
Юля наконец приподняла маску и на одно мгновение стала самой собой. Не пыталась разжалобить Катю, не манипулировала, просто с нескрываемой болью рассказывала о встречах с отцом. И именно этот рассказ вызывал самое глубокое сочувствие Кати. Она не понимала, как мог человек, который собственными руками выпихнул ребенка в детдомовский ад, требовать от дочери успехов и достижений. Неужели он не понимал, что Юля попала в беду, потеряла все, что имела? Ее боль и тоска по матери мешала не только учиться, но и просто нормально жить.