За следующие двести лет медицинские достижения улучшили качество предродового ухода и снизили уровень младенческой смертности во всей Европе, но отсылка маленьких детей в сельскую местность – лишь для того, чтобы потом жестоко вернуть их обратно, – оставалась частью установленных правил госпиталя, традицией, встроенной в его основу. Даже если выгоды для здоровья больше не были столь актуальными, для многих найденышей первые несколько лет жизни в приемной семье предоставляли многочисленные психологические выгоды. Они начинали жизнь в буколической сельской обстановке; их выкармливали женщины, которые воспитывали их как сыновей и дочерей, позволяя им играть на природе с собственными детьми как с братьями и сестрами. Для этих счастливых найденышей воспоминания о жизни в глубинке были наполнены радостью и любовью.
Только не для моей матери.
Я не уверена, что кто-либо из приемных матерей, получавших денежное довольствие от госпиталя, брал детей из любви, а не ради денег, но я знаю много девушек, которые жили в приемных домах с любящей и доброжелательной обстановкой. Мне не выпала такая удача.
В архивах госпиталя нет никаких сведений о том, почему Луиза и Томас Вэнс решили взять в семью мою мать и двух мальчиков-найденышей. Но семья была бедной, и деньги доставались с трудом. Вэнсы, их сын и трое найденышей жили в простом муниципальном доме, выстроенном в псевдотюдоровском стиле – британский вариант общежития, – в городке Хадлоу к югу от Лондона. Томас поначалу работал на местной пивоварне, потом садовником в богатом поместье. Луиза нанималась на сезонную сборку урожая.
Портрет Луизы Вэнс в описании моей матери предстает с необыкновенной резкостью. Черные волосы Луизы были обрезаны на уровне подбородка и сколоты пряжкой на одну сторону. Когда она не работала в поле, то носила платья с цветочным узором, иногда с передником. Цветочные узоры и яркие тона могли выглядеть празднично, но в случае Луизы они лишь представляли контраст с усталым лицом, изрезанным трудовыми морщинами.
У Луизы не нашлось теплых слов для Дороти. Возможно, тяготы полевых трудов, воспитания детей и ухода за мужем почти не оставили ей энергии для любви. Томас Вэнс, приемный отец Дороти, обычно вообще не разговаривал со своей маленькой подопечной. Он был тихим, тщедушным и часто носил традиционную плоскую кепку. Дома он уединялся в маленькой передней комнате, где читал газету или слушал радио за закрытой дверью. Глава, посвященная жизни моей матери в приемной семье, совсем короткая, и она лишь однажды вспоминает, как мистер Вэнс проявил какое-то внимание к ней.
У меня осталось одно особенное воспоминание о моем приемном отце, когда он был внимателен ко мне. Я сделала миниатюрный тряпичный коврик, сшив несколько полосок ткани в один кусок размером примерно в один квадратный фут. Должно быть, я пыталась скопировать половик, уже лежавший возле входа. Когда отчим вернулся домой с работы, я попросила его выйти за дверь и вернуться обратно так, чтобы наступить на мой коврик, что он и сделал с широкой улыбкой и одобрительным восклицанием. Правда, он наступил на коврик только одной ногой, потому что для второй уже не было места.
Дороти не забыла этот маленький момент; когда я прочитала следующие несколько страниц, то поняла почему. Неудивительно, что подобная мелочь запечатлелась в ее памяти: это было единственное проявление доброты, а следующего пришлось дожидаться около десяти лет, когда началась мировая война.
Хотя ее детские годы были лишены любви и нежности, моей матери удавалось найти немного радости. Во время сбора урожая, когда Луиза Вэнс работала в вишневых садах и на посадках хмеля, она брала приемных детей с собой. Дороти вместе с другими детьми играла среди хмелевых лоз, с которых были уже собраны шишечки. Или они заглядывали в темные и пряные недра солодосушильни, где хмелевые шишки подсушивали в печи для пивоварни, и пугали друг друга историями о том, что может рыскать внутри. В другие разы дети «крали» яблоки, украдкой залезая на деревья и срывая несколько штук, прежде чем устремиться в ближайшее укрытие и съесть свою добычу. Одним из этих детей была Изабель Хокни, еще одна подопечная госпиталя, жившая за несколько домов от Вэнсов на Карпентер-лейн. Она стала ближайшей подругой Дороти за годы, проведенные в госпитальном приюте.
Но жестокая перемена, ожидавшая их, не могла откладываться на неопределенное время. В пять лет всех найденышей – любимых и нелюбимых, обласкиваемых и пренебрегаемых – изымали из-под опеки приемных матерей и водворяли под присмотр угрюмых администраторов госпиталя для брошенных детей. Как и со всеми остальными правилами, здесь не было исключений, даже если ребенок получал шанс на родительскую любовь.
Нет ничего удивительного в том, что женщины, нанятые для кормления младенцев, воспитания и присмотра за ними в течение пяти лет, часто привязывались к своим подопечным. Но почти на всем протяжении истории госпиталя женщина, которая хотела воспитать найденыша как собственного ребенка, сталкивалась со значительными юридическими препятствиями. Британия не признавала усыновления до 1926 года, и законодательные перемены были связаны с давлением организаций по спасению детей после Первой мировой войны. Усыновление дозволялось по законам древнеримского права, но его почти не существовало в странах Западной Европы до начала XX века, отчасти из-за опасения перед тем, что «дурная кровь» приемного ребенка может испортить семейную родословную. Католическая церковь выступала против приемных семей не только для незаконнорожденных детей, но и для сирот. Один историк предложил особенно низменную причину для такой позиции церкви: усыновление бы позволило бездетным парам назначать наследника, исключая возможность перехода их имущества в церковную собственность после их смерти.
В отсутствие общепризнанной законодательной структуры в обиходе находились творческие решения вроде «обучения подмастерья» или «опекунства», но они не предоставляли нормальных родительских прав. Такие обходные пути почти не давали надежды приемной матери, которая привязалась к своему подопечному из госпиталя; так или иначе, распорядители принципиально отказывались рассматривать предложения об опеке за найденышами. По достижении определенного возраста детей забирали из приемных семей, невзирая на обстоятельства. Распорядители оправдывали это тем, что иначе нагрузка на семью была бы слишком большой.
Но, скорее всего, их позиция была основана на убеждении, что найденышей следует воспитывать отдельно от детей, рожденных респектабельными родителями, а не как равных им. Убежденность в том, что незаконнорожденный ребенок должен состоять в нижнем эшелоне общества, была настолько непоколебимой, что отражалась в правилах госпиталя: найденышам следовало регулярно напоминать «об их Низменном Положении, дабы они с раннего возраста впитали Принципы Смирения и Благодарности своим Благодетелям»[30].
Мне было ясно, что попечители рассматривали найденышей как крепостных – движимое имущество, которым можно было распоряжаться и взращивать его на благо общества. Позволение приемным родителям сохранить ребенка у себя противоречило бы истинному намерению госпиталя для брошенных детей: предоставлять умелые руки для домашней службы или для войны. Разумеется, эти дети были весьма ценными. По закону распорядители имели право получать средства для ремесленного обучения воспитанников. Мальчики становились капитанами, переплетчиками или фермерами, в то время как девочки становились горничными и кухарками. Джон Хэнуэй, управляющий и убедительный проповедник заслуг госпиталя, даже провел денежную оценку их стоимости: 176 фунтов стерлингов за ребенка (сравните с десятками тысяч долларов США по современным стандартам). Даже если эти маленькие дети имели шанс на воспитание в атмосфере любви и нежности, распорядители не собирались так легко расставаться со своими ценными активами.
В день, когда госпитальное начальство решало вернуть своих подопечных, которых они, предположительно, так высоко ценили, никто не задумывался о социализации, способах встраивания пятилетнего ребенка в процессы общественной жизни. По всем сведениям, день разлуки с приемной семьей был трагическим событием. Переход под опеку учреждения совершался с полным безразличием к чувствам маленьких детей, которые порой разлучались с любимыми семьями, оставляя позади радость и уют единственного дома, который они когда-либо знали.
Отчеты показывают, что влияние этого трагического дня на всю жизнь сохранялось в памяти воспитанников. В конце 1990-х годов исследователи из Лондонского университета опросили 25 детей, которые воспитывались в госпитале между 1900 и 1955 годом. В 2011 году музей госпиталя запустил собственный проект по устной истории. Оба этих мероприятия были сосредоточены на воссоздании опыта бывших детей, которых воспитывали как найденышей. Все они совпадали с рассказом моей матери и были в равной мере болезненными. Маленькие дети уезжали от приемных матерей в госпиталь для брошенных детей, одетые в свои лучшие воскресные наряды. Многим из них не говорили, что происходит или что случится с ними после прибытия. Некоторые не знали, что женщина, которая вырастила их, на самом деле не была их матерью.
Куда мы едем?
Что будет на ужин?
Я увижу тебя снова?
Эти вопросы оставались без ответа. Наверное, это было слишком больно для приемных матерей, а может быть, руководители учреждения следили за тем, чтобы информация не просачивалась сверх необходимости. Независимо от причины расставание приемной матери с ее воспитанником редко сводилось к чему-то большему, нежели чем похлопывание по плечу и напоминание быть «хорошим мальчиком» или «хорошей девочкой».
А потом приемная мать поворачивалась и уходила.
Приемный день для Дороти начался немного по-другому. Она была испугана и встревожена, но, в отличие от других детей, знала, что должно было с ней случиться. Лиза Вэнс часто предупреждала ее: «Девочка моя, тебе придется подождать, пока ты не вернешься в госпиталь». Этот рефрен повторялся в случае малейшего нарушения прави