В течение двухсот лет тысячи детей, таких как Дороти Сомс, были обучены штопать носки, выносить ночные горшки, работать на фабриках или служить на флоте. Музыка, живопись и литература были роскошью, предназначенной для богачей. Но странным образом вскоре после открытия госпиталь стал эпицентром внимания великих английских художников, писателей и композиторов.
После основания госпиталя с благословения короля и выдачи королевского патента неутолимый спрос на его услуги возрастал с самого дня открытия, поэтому возникла отчаянная нужда в финансировании. Здесь на сцену вышел художник Уильям Хогарт, который стал членом попечительского совета госпиталя в те годы, когда он рисовал серию «Карьера гуляки». В 1746 году он составил план для облегчения финансовых проблем госпиталя и занялся продвижением собственного любимого проекта: доказательства, что английские художники способны конкурировать на мировой сцене. В то время не было академии, где художники могли бы выставлять свои творения, и залы госпиталя представлялись идеальным местом. Сюда приходили высокопоставленные люди, рассматривали полотна и скульптуры, и многие из них предлагали госпиталю финансовую поддержку, а художники и скульпторы получали дополнительную известность.
Вскоре стены госпиталя были украшены десятками работ, созданных наиболее престижными лондонскими художниками: сэром Джошуа Рейнольдсом, Томасом Гейнсборо, Аланом Рэмси, Ричардом Уилсоном и Фрэнсисом Хейманом. Джон Майкл Рисбрак, провозглашенный одним из самых значительных скульпторов того времени, пожертвовал учреждению мраморный барельеф с аллегорической фигурой Милосердия, несущей ребенка. Довольно неожиданным образом госпиталь стал первой публичной художественной галереей в Англии, и лондонская знать стекалась сюда, чтобы полюбоваться работами.
На гребне этого успеха была учреждена художественная комиссия. Члены комиссии, ежегодно встречавшиеся в госпитале вечером в ночь Гая Фокса[36], вкушали изысканные яства и строили планы на проведение более крупных выставок. Их амбиции в итоге привели к созданию Королевской академии художеств в Лондоне, где в XIX веке выставлялись работы почти всех значительных британских художников. Художественная школа и музей в наши дни по-прежнему размещаются на Пикадилли.
Найденыши почти не видели великолепных полотен, украшавших присутственные залы госпиталя. Несколько картин было вывешено в детской столовой скорее в интересах благотворителей, которые иногда приезжали с визитами. В основном дети были замкнуты в серых спальнях и учебных комнатах с простой меблировкой и голыми стенами. В первые годы обучения их также не приглашали на музыкальные представления, сопровождавшие выставки картин и рисунков в госпитале для брошенных детей.
В 1749 году рожденный в Германии композитор Георг Фридрих Гендель вступил в ряды ведущих артистов, присоединившихся к делу, и устроил премьеру «Гимна госпиталя для брошенных детей» в часовне госпиталя. На этом событии присутствовали принц и принцесса Уэльские. Для завершения «Гимна» композитор позаимствовал фрагменты собственной работы, взяв хор из другой величественной оратории – «Мессии».
Гендель исполнял «Мессию» неоднократно – в 1742 году в Дублине и еще пять раз в Лондоне между 1743 и 1745 годом, – но произведение так и не получило широкой популярности. 1 мая 1750 года он предложил другое исполнение оратории в пользу госпиталя. На этот раз оно имело такой успех, что через две недели последовал второй концерт. После этого присутствие на таких представлениях стало ежегодной традицией для представителей лондонского высшего класса, что значительно пополняло средства госпиталя и закрепляло исторический и финансовый успех оратории. Действительно, без госпиталя для брошенных детей «Мессия» Генделя мог бы кануть в безвестность, а не остаться признанным шедевром барочной музыки, как сейчас.
Со временем распорядители госпиталя решили сделать ставку на успех «Мессии», подав в парламент петицию с просьбой передать права на ораторию своему учреждению после смерти Генделя. Хотя композитор отклонил этот замысел, он продолжал присутствовать на репетициях и исполнениях «Мессии» в честь госпиталя даже после того, как почти полностью ослеп.
Самым знаменитым творением Генделя можно считать последний музыкальный фрагмент, который он услышал. В апреле 1759 года он потерял сознание во время репетиции фрагмента для праздничного концерта, который должен был состояться в госпитале, и умер неделю спустя. Госпиталь объявил мемориальный концерт в его честь (с входным билетом стоимостью полгинеи) в предвкушении такой большой аудитории, что «джентльмены придут без шпаг, а дамы без обручей в кринолинах своих юбок».
Хотя Гендель отказывался передать права на «Мессию» в течение своей жизни, он почтил роль госпиталя в популяризации его оратории, подарив орган для сопровождения детского хора в часовне учреждения. О его подарке позаботился слепой органист по имени Джон Стенли, который продолжал ежегодное исполнение «Мессии». Несмотря на широко распространенное мнение о том, что бедных детей не следует учить пению или игре на музыкальных инструментах, Стенли убеждал распорядителей предоставить найденышам музыкальное образование и в конце концов добился своего. С тех пор воспитанники могли обучаться пению и исполнять гимны в часовне по воскресеньям. Когда весь Лондон потребовал услышать их сладостные голоса, распорядители осознали, что такие представления «будут весьма полезны данной Организации через пополнение Фонда для дальнейшей поддержки Благотворительности»[37].
Укрепляя свою репутацию культурного центра для развлечений местной элиты, госпиталь позволял детям испытывать радость музыки и пения, но намеки на его истинное предназначение никуда не делись. Гимны, выбранные для найденышей, были сосредоточены на их бедственном положении, а стихи вколачивали в головы позор незаконного рождения.
О, смой мой тяжкий грех,
Сними его с души,
Я признаю вину,
Прости меня, прости.
Мы были рождены
Во грешной сей плоти,
Во благости своей
Прости меня, прости[38].
Лондонцам было наплевать на детский позор, когда они собирались послушать эти юные голоса, заполняя скамьи и денежные сундуки госпиталя для брошенных детей. Но что должны были думать дети, репетировавшие и исполнявшие гимны, которые могли бы служить отдушиной, передышкой от их безрадостного существования, однако сопровождались строгими напоминаниями об их позоре?
Как и все дети в этом хоре, Дороти Сомс тоже училась пению. Вероятно, эти воспоминания были слишком болезненными для моей матери, чтобы заниматься вокальным искусством в зрелом возрасте. Несмотря на ее музыкальные наклонности, я не припомню ни одного случая, чтобы она запела: ни колыбельных на сон грядущий, ни подпевания под мелодии радио в автомобиле. Но я помню, как гремела музыка «Мессии» Генделя на проигрывателе в нашей гостиной. Каждое Рождество ее хор порождал звонкие отголоски в коридорах нашего дома. Думала ли моя мать о госпитале, когда величественная гармония аллилуйя проникала на кухню, смешиваясь с ароматами жареной индейки и ее свежеиспеченным хлебом? После обеда она тихо сидела на диване в гостиной, сложив руки на коленях и закрыв глаза, не обращая внимания на иглу звукоснимателя, соскакивавшую с поношенных виниловых дорожек.
Возможно, когда-нибудь я узнаю, как моя мать научилась играть на фортепиано. Теперь этот акт кажется восстанием против мужчин, стоявших у кормила ее судьбы и считавших ее недостойной знания музыки или живописи.
Но мне удалось выяснить, почему она любила читать.
Наш дом был заполнен книгами. Стопки книг лежали повсюду, и была даже отдельная библиотека, где моя мать поставила полное издание «Британской энциклопедии», словари, романы и детские книги. По выходным мой отец сидел за круглым столом посреди нашей библиотеки и читал доклады или готовился к своему следующему судебному заседанию. Я валялась поблизости на деревянном полу, листая атлас или читая книжку, которую взяла с ближайшей полки. Когда я прочитала их все, мы стали совершать еженедельные экскурсии в местную библиотеку. Библиотекарши знали меня по имени и одаряли улыбками, когда я просила рекомендации. Я складывала книги на прикроватном столике и поздно вечером, когда наступало время выключать свет, моя мать, укутывавшая меня перед сном, шептала, что если хочется, то я могу читать всю ночь. Часто я так и делала.
Когда я была маленькой – до желчных аргументов, повышенных голосов и хлопанья дверей, – она сама читала мне. Тогда же я запомнила немногочисленные моменты, когда моя мать прикасалась ко мне. Я забиралась под одеяло в ее постели и прижималась к ее теплому телу, когда она держала раскрытую книгу перед нами. Она всегда выбирала классику; моей любимой книжкой были «Маленькие женщины», но она читала и Диккенса. Когда она читала вслух из «Дэвида Копперфилда», то ничем не выдавала своей связи с автором. Не знаю, понимала ли она это сама. Едва ли она в детстве читала Диккенса, но я знала, что она каждый день встречалась с его именем, когда ее и других детей водили в столовую, где они занимали соответствующие групповые места за длинными столами, каждый из которых был отмечен соответствующим цветом: Хогарт (зеленый), Диккенс (желтый), Корам (красный) и Гендель – это была группа Дороти – (синий).
В 1840-х годах Чарльз Диккенс жил едва ли не за углом от госпиталя для брошенных детей. Он заинтересовался учреждением вскоре после своего переезда туда и арендовал скамью в часовне, чтобы слушать пение найденышей или бродить вокруг и смотреть, как дети занимаются повседневными делами. Диккенс явно вдохновился увиденным и сделал незамужних матерей и детей, воспитанных без родителей, важной темой для своих сочинений, особенно в «Оливере Твисте». В других романах госпиталь предстает в еще более конкретных чертах. Например, в «Крошке Доррит» есть персонаж, выросший в госпитале, по имени ТэттиКорам, в честь его основателя Томаса Корама. В его романе «В тупике» двум найденышам дают одинаковые имена с катастрофическими последствиями.