Мне было шесть или семь лет, когда блюда британской кухни исчезли с нашего стола, замененные американскими продуктами, приготовленными с чистого листа. Запеченные макароны с сыром, коричневые сверху, но влажные и тягучие внутри, картофельный гратен, истекающий сливочным маслом, индейка под насыщенным клюквенным соусом с начинкой из душистых трав. Я до сих пор обращаюсь к этой еде за утешением, когда у меня плохое настроение.
В 1970-х годах взгляды моей матери на еду стали меняться. Мода на «здоровую пищу» только набирала обороты, и моя мать, как всегда, находилась впереди паровоза. На смену яйцам и сосискам пришли сухие безвкусные кашки, подаваемые с непастеризованным молоком. Мне не нравилось молоко; слой сливок наверху был таким густым, что собирался в комки над кашей. Теперь мать ежедневно давала мне таблетку спирулины, такую большую, что ее нужно было ломать пополам перед употреблением, и острые края иногда царапали мне горло, когда я глотала. Ушло все то, что делало еду вкусной – соль, сахар, специи, сливочное масло, – и ее некогда ароматная готовка стала пресной и безвкусной.
Должно быть, я жаловалась и порой отказывалась от еды. В ответ моя мать учредила «день вредного питания». Раз в год отец отвозил меня и мою сестру в гастроном, где каждой из нас разрешалось выбрать по шесть любимых продуктов. Я обходила торговые ряды в поиске того, что могло бы удовлетворить мое желание к сладости и вкусу: хлопья на завтрак, бело-розовые пирожные в форме зверюшек, трубочки ванильного мороженого с орехами и шоколадными завитками. Это был мой любимый день в году. Дома я жадно поглощала все это до тех пор, пока моя сокровищница не истощалась. Меня никогда не просили делиться, хотя я с раннего возраста усвоила, что если оставить сладости без внимания, то они быстро исчезнут. Обертки шоколадных конфет в мусорном ведре спальни моей матери были единственным доказательством их существования.
Ее одержимость здоровой пищей продолжалась в мои школьные годы, пока не наступила фаза, которая появлялась и исчезала без объяснения. Я обнаружила это, лишь когда неожиданно вернулась домой из колледжа на выходные и в поисках закуски обнаружила сияющий белый холодильник, совершенно пустой, если не считать темно-синего эмалированного горшка с толстыми стенками. У меня сразу потекли слюнки, когда я вспомнила горшок для тушения, который часами стоял на маленьком огне, делая говядину сказочно нежной, пропитывая ароматами морковку и картошку. Я открыла горшок, ожидая увидеть густую подливку, но обнаружила лишь бледные шарики холодной овсянки. Впоследствии мой отец признался, что мать перешла на употребление густой овсяной каши в любое время суток.
Со временем ее причуды становились все более экстремальными. Еда считалась целительным бальзамом от любых болезней, и ее заново обретенное рвение было сродни религиозности. К большому горшку, наполненному овсянкой, присоединилась огромная соковыжималка шириной с кухонную столешницу, похожая на загадочный медицинский прибор. Потом она еще выше подняла планку и потратила тысячи долларов на курсы «института голодания» в Орегоне, чтобы вылечить инфекцию внутреннего уха и очистить организм от токсинов. Лечебное голодание стало составной частью ее режима, и она иногда проводила неделю без еды, становясь такой слабой, что едва могла говорить.
Потом, после многих лет метаний от одной диеты к другой, она остановилась на самой вредоносной из всех – на экстремальном наборе пищевых предпочтений под названием «сырое вегетарианство», которого она придерживалась почти до самой смерти. Традиция «живой еды» пошла с начала XIX века и была основана на убеждении, что термическая обработка делает еду токсичной, а следовательно, сырая еда защищает от болезней. Следуя этой жесткой традиции, моя мать отказывалась от животной пищи, а также от любой еды, приготовленной после разогрева или обработанной иным образом. Это звучит неплохо: свежие овощи и фрукты плюс немного орехов. Но опасность такой диеты состоит не в том, что идет в пищу, а в том, чего там нет. Следуя диетическим ограничениям, мать отказалась есть бобы, молочные продукты, яйца, рыбу и соевый творог, которые содержат белки и другие жизненно важные питательные вещества: кальций, витамин B12 и так далее. В прессе появлялись отчеты, предупреждавшие об опасности экстремального вегетарианства, но моя мать становилась лишь более догматичной – настолько, что ближе к концу ее жизни, когда мы наконец смогли убедить ее в необходимости посетить врача, у нее диагностировали истощение от недостатка питательных веществ.
Одержимость моей матери, несомненно, подкреплялась модными диетами и пищевыми увлечениями, распространенными в Калифорнии; вероятно, ее можно объяснить как специфическое поведение, которое было признаком того времени. Возможно, она пользовалась едой как разновидностью контроля, как делала я, вонзая ногти в ладонь для отвлечения, когда тревога одолевала меня. Но по мере того, как я углублялась в историю госпиталя, у меня создавалось впечатление, что если щедрая порция макарон с сыром имела для меня комфортную ассоциацию с ранним детством, то моя мать находила утешение в ощущении пустоты в желудке. Ноющие позывы голода доставляли ей некий душевный комфорт, чего я никогда не понимала.
В середине XVIII века, когда появился госпиталь для брошенных детей, многие видные врачи разрабатывали рацион питания, предназначенный для выращивания сильных и здоровых детей для государственной службы. Сэр Ханс Слоан, один из медиков, который следил за здоровьем найденышей, придерживался мнения, что двое из трех младенцев умирают без грудного вскармливания, а те, что выживают, могут страдать от желудочных колик, зеленого стула и расстройства кишечника. Другой врач из госпиталя соглашался с ним, отвергая обычаи того времени кормить младенцев сахаром, сливочным маслом или «кусочками жареной поросятины»[73]. Хотя один из распорядителей высказал опасение, что «умственные и телесные недуги кормилиц могут передаваться выкармливаемым младенцам»[74], в итоге сторонники грудного вскармливания одержали верх. Была учреждена сложная система найма и наблюдения за кормилицами. Если младенец не брал грудь, доктор Слоан рекомендовал кормить его грудным молоком с ложечки.
Врачи также советовали, чтобы дети употребляли бульоны, приготовленные из «мяса взрослых животных, потому что их соки наиболее питательны»; что еду не следует подслащать, как было принято, «сахаром, пряностями и иногда капелькой вина»; что найденышей нужно кормить свежим хлебом и коровьим молоком, но не кипяченым, так как это делает его «гуще, плотнее и хуже смешиваемым и усваиваемым в крови»[75]. Хотя это общий совет, основной принцип питания найденышей был подытожен доктором Кэдоганом: «Ребенок, получающий простую и цельную Еду… обязательно становится более Здоровым, Красивым, Сильным и Стойким»[76]. Доктор считал, что каждый ребенок рождается здоровым и сильным, но это преимущество утрачивается из-за кормилиц, тетушек и бабушек, которые «заблуждаются и приносят вред Детям, пичкая их Пирожными, Цукатами и т. д., что портит их Кровь, засоряет Сосуды, губит Аппетит и пагубно сказывается на всех Способностях их Организма. Потакая и балуя Детей до полного Извращения их изначально здорового Нрава, они делают их своенравными и непослушными»[77].
Поэтому еда в госпитале была простой и подавалась небольшими порциями. На завтрак это мог быть хлеб с маслом и ячменная каша или овсянка с молоком. Обед мог состоять из рисового пудинга или кусочка баранины с зеленым горошком. День заканчивался легким ужином из бульона, или детям просто давали хлеб с сыром. Хотя найденыши, следовавшие этому рациону в XVIII веке, могли бы считаться недокормленными по современным стандартам, их хорошо кормили по сравнению с другими бедными детьми того времени.
В 1930-х годах пищевой рацион госпиталя оставался монотонным и почти безвкусным. Обед моей матери в то время состоял из баранины с белой фасолью либо вареной или пареной рыбы, чей резкий запах наполнял столовую, пока все ели в молчании. Еда была в основном неаппетитной: вареная капуста, комковатый рис, мясо с желтым жиром и сухожилиями и белый маргарин, которым полезнее было бы смазывать побои от розог, чем добавлять в пищу. Хотя в ранних архивах госпиталя нет упоминаний о чае – скорее всего, из-за того, что директор Хэнуэй резко возражал против его употребления, – в XX веке чай был распространен повсеместно. Детям его подавали без сахара, но с хлебом и патокой или с джемом.
Меню членов персонала было гораздо более аппетитным: бекон, жареное мясо, кофе, сливочное масло, а иногда и плотные десерты. Еда для взрослых также была более обильной, и дети пользовались любой возможностью красть остатки с неубранных подносов, оставленных в коридоре. Вечно голодная Дороти тянула руку, когда на кухню требовались добровольцы лущить горошек или резать овощи, где можно было многое отправить в рот, пока повара смотрели в другую сторону. Иногда на кухне даже требовались добровольцы для изготовления десертов, которые отправлялись в столовую для служебного персонала.
Во время Второй мировой войны условия жизни найденышей ухудшились, как и у всех остальных жителей Великобритании. До начала войны Англия производила менее трети собственного сырья и продовольствия, ежегодно импортируя миллионы тонн жизненно необходимых товаров. Зная об этом, немцы пользовались воздушными и подводными атаками для разрушения транспортных поставок еды и других запасов; в ответ Британия восстановила министерство продовольствия, упраздненное вскоре после конца Первой мировой войны. По распоряжениям этого министерства продуктовые запасы концентрировались и транспортировались подальше от мест возможных бомбардировок, и было введено рационирование для продления продовольственного обеспечения страны в случае затяжной войны.