мертва.
Это был один из лучших дней в жизни Дороти.
Не в силах сдержать свой восторг, она оставила других девочек и побежала в госпиталь.
Помню, как я бежала по лестнице в свою спальню, хотя днем ходить туда было запрещено. Мне хотелось встать на колени у моей кровати и поблагодарить Бога за то, что мисс Вудворд больше нет. Холодными и темными ночами я несколько раз преклоняла колени перед кроватью и просила Его, чтобы Он помог мне стать лучше и чтобы мисс Вудворд больше не наказывала меня. Я даже не представляла, что Он навсегда заберет ее, и я вовсе не была уверена, что Он сделал это ради меня, но все равно была рада, что это случилось.
За дни после смерти мисс Вудворд Дороти испытала неимоверное облегчение и ощущение свободы, зная о том, что больше не встретит ее в коридорах. Ее пронзительный голос в спортзале отошел в страну воспоминаний, и, что самое важное, Дороти больше никогда не испытала на себе ее жестокости.
14Избавление
Когда я открывала глаза, то видела лунный свет, струившийся в окно рядом с моей кроватью. Этот бледный свет должен был утешать меня, но мое сердце билось быстро и резко, а лоб был необычно горячим. Должно было случиться что-то плохое, но я не знала, что именно. Потом я вспомнила. Скоро меня отправят в учебный пансион, как и мою сестру за несколько лет до этого. Мне следовало бы приветствовать возможность отъезда; наши споры и разногласия с матерью только усиливались. Но при мысли о расставании с домом меня охватил страх, и я побрела по коридору в спальню моей матери. Сколько я себя помнила, мои родители спали в разных комнатах; мать жаловалась, что отец храпит во сне. На мгновение я застыла возле ее кровати, но мать ощутила мое присутствие и открыла глаза.
– Не хочу уезжать, – просто сказала я. Выражение ее лица дало мне ответ, который я не хотела услышать.
На следующий день я обратилась к отцу в надежде на его помощь. Мне следовало бы знать, что это пустая затея, но прошли годы, прежде чем я поняла, какую принципиальную роль играл мой отец в закреплении нашего семейного расстройства.
В нашем доме существовал заведенный порядок, по которому моей матери всегда принадлежало главное слово. Казалось, в этом не было ничего необычного. Когда мы спорили или моя мать вдруг раздражалась без всякой причины, отец поворачивался ко мне и говорил: «Давай будем помягче с твоей мамой». Не имело значения, кто был прав или что послужило причиной спора. Разрядка ситуации оставалась приоритетом, и тогда я беспрекословно принимала миротворческую позицию отца.
Я обожала отца, и если свою мать я старалась держать на расстоянии вытянутой руки, то его общество было для меня более чем желанным. Когда у меня появился собственный дом, я часто приглашала его в гости и наполняла холодильник его любимыми продуктами, которые ему не разрешалось употреблять дома: острым плавленым сыром с красным перцем, белым хлебом и картофельным салатом. Мы брали собак на долгие прогулки и отправлялись ужинать с моими друзьями. По вечерам мы сидели на заднем крыльце, смотрели на светлячков, и я рассказывала ему о делах, над которыми работала.
Моя мать положила конец этим визитам. Не знаю, что она сказала, но однажды мой отец сообщил, что он больше не может приезжать ко мне без нее. Сначала мой гнев был направлен только в одну сторону.
«Она все портит», – думала я.
Это ощущение начало крепнуть, когда даже телефонные разговоры с моим отцом превратились в проблему. Я звонила домой и скрещивала пальцы в надежде на то, что он возьмет трубку и я смогу поговорить с ним без посредничества матери на линии или на заднем плане.
«Я хочу поговорить только с тобой, – шептала я. – Пожалуйста, не давай маме трубку».
Я просила снова и снова, но слова как будто даже не срывались с моих губ. Мы можем поговорить хотя бы несколько минут? Потом пусть она подойдет к телефону. А в следующую секунду он восклицал: «Мама, твоя дочь хочет поговорить с тобой! Возьми трубку!»
Если моя мать отвечала прежде него, я просто вешала трубку.
Я просила отца быть с ней потверже ради наших отношений. В ответ он выступил с низменным предложением о секретной голосовой почте.
«Просто оставь мне сообщение, что ты хочешь поговорить, – наставлял он меня. – Тогда я поеду в библиотеку и позвоню тебе оттуда».
Один раз я позвонила, но сразу же повесила трубку, устыдившись того, что отец предложил мне сделать нечто настолько бесчестное. Я пыталась примирить образ отца, который гнушается обмануть телефонную компанию на двадцать пять центов, и того же человека, который фактически предлагал мне лгать моей матери.
Какое-то время я просто жила с этим противоречием, игнорировала его, но в глубине души меня грызло сомнение. Мой отец был видным адвокатом, представлявшим интересы могущественных корпораций. Его работа заключалась в твердой позиции по каждому делу. Что бы случилось страшного, если бы он просто поговорил со мной несколько минут по телефону, а потом передал трубку моей матери? И почему он не мог просто сказать жене: «Я собираюсь навестить мою дочь»?
Вопросы о роли моего отца в наших семейных отношениях мелькали на заднем плане повседневных мыслей, но их интенсивность усиливалась, пока плотину не прорвало и мой гнев не вылился наружу.
Это случилось в многолюдном книжном магазине. Я жила в Атланте, и мои родители приехали в город с гостевым визитом. Они остановились в соседнем отеле, и мы с отцом выкроили некоторое время наедине друг с другом под предлогом покупки книги, которую он бы читал в самолете на обратном пути.
«Почему ты всегда принимаешь ее сторону?»
Мой голос был наполнен гневом и прозвучал слишком громко для книжного магазина. Я определенно чувствовала на себе взгляды других посетителей, но не могла остановить чувства, которые давно подспудно копились. Я перечислила все случаи, когда он вставал на ее сторону и пренебрегал нашей дружбой, а потом разрыдалась прямо в центре магазина, повторяя снова и снова:
Почему ты не защитил меня?
Почему ты не защитил меня?
Мой отец долго молчал, а потом почти неслышно прошептал:
«Потому что мне было хуже».
У меня нет способа узнать, был ли мой отец прав в этом случае. Вероятно, мне следовало бы испытывать больше сочувствия к его душевным страданиям, но когда смысл сказанного дошел до меня, я испытала лишь очередную вспышку гнева, которая закончилась криком:
«Ты мог бы уйти от нее, но как насчет меня? Я была всего лишь ребенком!»
По мере взросления я ощущала, что с супружескими отношениями моих родителей что-то неладно, но конкретные подробности их взаимодействия оставались не в фокусе, как бывает со всеми детскими воспоминаниями. Так или иначе, разговоры на повышенных тонах доносились до меня лишь как невнятные вибрации из-за стены моей спальни, поскольку большую часть времени я проводила у себя в комнате за играми и чтением.
Много лет спустя я узнала, что мой отец однажды попытался уйти от матери. Он дошел до того, что собрал вещи в машину и усадил нас с сестрой на заднее сиденье. В то время я только начинала ходить, поэтому не помню, что могло привести моего типично сдержанного отца к столь смелому решению. Должно быть, моя мать совершила нечто ужасное, но я знаю лишь то, что мне сказали: мой отец долго сидел в загруженном автомобиле на подъездной дорожке, прежде чем принял решение ради своих дочерей. Лучше ненормальная мать, чем никакой матери.
Что касается его счастья…
В представлении, которое неизменно приходит мне на ум, мой отец сидит один в гостиной, газета аккуратно сложена на столике рядом с ним. В комнате тихо, и его плечи слегка сгорблены, руки лежат на коленях, пока он смотрит перед собой стеклянными глазами. Вероятно, он просто отдыхает, но я интерпретировала эти безмолвные часы, проведенные в поношенном кожаном кресле, как симптом глубокой скорби в результате безрадостного брака. Разумеется, это моя гипотеза, мой вымысел. К тому времени, когда я стала достаточно взрослой, чтобы понимать динамику отношений между зрелыми людьми, я переехала за тысячи миль от дома и не имела понятия о повседневной жизни моих родителей. Мне известно, что, когда мою мать впервые поместили в учреждение для людей с нарушением памяти, ее разместили в небольшой квартире и разрешили моему отцу жить вместе с ней. Вскоре после этого медсестра выяснила, что мать бьет моего отца, и он был вынужден съехать оттуда. Я так и не узнала, был ли это первый раз, когда она подняла руку на него, или просто впервые нашелся свидетель.
Разбирая старые материалы спустя годы после смерти моего отца, я обнаружила письмо, которое он послал мне в ответ на мое давно потерянное письмо, содержание которого теперь забыто. Его послание было нехарактерно откровенным в отношении моей матери и болезненным для чтения.
Я был очень рад, когда сегодня получил твое письмо. Я прочитал его несколько раз и накрепко запомнил. Потом я порвал его на мелкие клочки, чтобы оно не попало в ненужные руки.
Я нахожусь в библиотеке, поэтому могу писать беспрепятственно.
Я очень сожалею по поводу нашей семейной ситуации. И я очень сильно люблю тебя и всегда готов сделать что угодно для тебя. Мне 81 год, и я хочу провести остаток жизни в как можно большей гармонии (или хотя бы в меньшей дисгармонии). Я не могу отвернуться от твоей мамы.
Дальше он просил меня помириться с матерью. По его словам, мне повезло, что я никогда не ощущала на себе полную силу ее гнева.
«Я снова говорю, что люблю тебя, и всегда готов быть рядом с тобой», – написал он.
Он всегда готов быть рядом со мной. Я ощутила надежду, читая эти слова. Я жаждала нашей близости и ценила каждый украденный момент, который мы могли провести вместе вне зоны влияния моей матери. Но его письмо дало мне понять, что этому не бывать.
Я хотел приехать и повидаться с тобой. Но если бы я сказал маме, она тоже захотела бы приехать. Поэтому я решил, чтобы ты попросила меня не приезжать.