Что касается моей матери, которая намекала на «дальнейшие затруднения в отношениях с противоположным полом», то жесткая сегрегация госпиталя приводила к тому, что она называла «чрезвычайной неловкостью и неудобством» для мужчин. В детстве у нее был лишь один случай, когда она испытывала радость и удобство в обществе мужчин. Неудивительно, куда привели ее мечты.
Не знаю, как моя мать приехала в Соединенные Штаты, но знаю почему.
Все началось с тех добрых американских военнослужащих на аэродроме Бовингдон. Это они в конечном счете привели к моей эмиграции в Америку. Америка предлагала надежду, возможности, приятие и освобождение от жесткой британской системы.
Моя мать эмигрировала в 1950-х годах, но я не смогла найти ее имя в правительственных архивах. Мне неизвестно, приехала ли она по морю и как смогла найти деньги для переезда. Эти темы никогда не обсуждались в моей семье, а в рукописи опущен весь этот период. Так или иначе, моя мать смогла добраться до Сан-Франциско.
Она нашла работу в банке и делила маленькую квартиру с несколькими молодыми женщинами. Мать была свободна и независима, старт с чистого листа позволял ей оставить болезненное прошлое позади. Но переходный период не обошелся без трудностей. «Несмотря на мою невыразимую радость от жизни в Америке, я помню, что в то же время ощущала растущую пустоту в моей жизни. Больше всего я хотела иметь собственный дом и американского мужа, который бы тронул мое детское сердце, оставшееся в Англии».
Ей не пришлось долго ждать. Весной 1960 года после обеда в итальянском ресторане в оживленном районе Норт-Бич в Сан-Франциско моя мать и ее коллега решили прокатиться на канатной дороге, чтобы посетить «Буэна-Виста» – популярное бистро, где подавали модный ирландский кофе. Внутри была длинная барная стойка и ряд круглых столиков с видами на Алькатрас и на бухту Сан-Франциско. Женщины нашли места и начали беседовать, когда к моей матери подошел хорошо одетый темноволосый мужчина с голубыми глазами.
– Вы меня извините, если я присяду на этот стул? – спросил он, перекрывая общий шум. Моя мать кивнула. Тогда он протянул руку и представился, но она так нервничала, что позабыла, как его зовут. В стремлении забыть о своем прошлом после приезда в Соединенные Штаты она оставила имя «Дороти Сомс» и приняла имя, которое, по-моему, получила при рождении, – Эйлин Мэри Уэстон.
Молодой человек рассказал, что он служил в армии во время Второй мировой войны. Пока они беседовали, он поинтересовался, можно ли пригласить ее на ужин свободным вечером.
Это не та история, которую я слышала в детстве. Согласно версии, закрепленной в семейной традиции, они познакомились на вечеринке в Ноб-Хилл, фешенебельном пригороде Сан-Франциско, впервые заселенном железнодорожными магнатами в 1870-х годах. Расположенный высоко над городом, Ноб-Хилл выглядел идеальным местом для их знакомства. Но это был лишь очередной вымысел, призванный скрыть прошлое моей матери, которое она считала позорным. Хотя эта конкретная выдумка была заурядной и служила безобидным прикрытием неловкости моей матери из-за того, что она познакомилась со своим мужем в баре. Я обнаружила эту ложь, когда мне было тридцать девять лет, за обедом с родителями в ресторане морепродуктов на Жирарделли-сквер. Я привела друга, который невинно поинтересовался, как познакомились мои родители. Я тут же вмешалась в разговор, готовая выложить старую добрую историю их ухаживания, пока не заметила, что мои родители странно улыбаются. Лишь тогда правда вышла наружу.
В день их первого свидания Эйлин была взволнована и полна надежд на будущее с привлекательным молодым американцем, к тому же военным. Но она очень боялась совершить ошибку и все испортить. Она даже не знала его имени! Обидится ли он из-за этого? Почти не имея опыта общения с мужчинами, она не знала, чего ожидать.
Вечером обаятельный американец подвел ее к своему автомобилю и распахнул дверь. В то время шоферу необходимо было иметь копию водительских прав, прикрепленную к рулевому колесу. Пока он обходил автомобиль, чтобы занять свое место, Эйлин быстро нагнулась и прочитала его имя: Джон Олдерсон Томпсон. «Красивое имя», – подумала она. Джон сел в машину, так ничего и не заметив.
Через несколько месяцев моя мать взяла себе новую фамилию и стала Эйлин Уэстон Томпсон.
– Почему ты женился на ней? – спросила я у отца, когда мне было около пятнадцати лет. Этот вопрос можно было истолковать благосклонно, как естественное желание узнать историю о знакомстве моего отца с моей матерью и почему он полюбил ее. Но отец понимал, что я имела в виду.
– Ты же знаешь, она может быть совершенно очаровательной.
Его объяснение выглядело пустым, слишком упрощенным. Я предположила, что он имел в виду хитроумие матери, обманом завлекшей его в свои сети.
Правда была более сложной, но внешний лоск, прикрывавший динамику супружеских отношений моих родителей, тогда вполне устраивал меня. Более глубокое понимание не пришло до тех пор, пока я не прошлась мелким гребнем по их биографиям в поисках объяснений. Мой отец часто говорил о своем прошлом; его рассказы о детстве и ранней юности перед переездом в Калифорнию до сих пор остаются свежими в моей памяти. Но когда я вернулась к этим воспоминаниям с новым увеличительным стеклом, мои представления о браке моих родителей мало-помалу начали меняться.
Как и моя мать, отец был разлучен со своей матерью вскоре после своего рождения в Роджерсвилле, штат Теннесси. Основанный в 1780-х годах, Роджерсвилль является одним из старейших городов Теннесси, где начали издавать первую газету в этом штате. Из-за своего уединенного расположения возле Грейт-Смоки-Маунтинс город по-прежнему был малонаселенным, и в 1921 году, когда родился мой отец, там насчитывалось не более четырнадцати тысяч жителей.
Без больниц и родильных домов поблизости Джон Олдерсон Томпсон появился на свет в нижней спальне дома его родителей. Через шесть дней после его рождения мать умерла от послеродового кровотечения, и это событие окрасило жизнь моего отца чувством вины, как будто он был причиной смерти. Примерно через шестьдесят лет отец поделился со мной своим убеждением, что произошло в последние дни жизни его матери. Должно быть, она знала, что умирает, сказал он, и ему хотелось верить, что эти последние шесть дней она обнимала его, любила его и перед своим последним вздохом она молилась за него.
Вскоре Джон остался еще и без отца. От мужчины не ожидалось, что он будет самостоятельно растить и воспитывать ребенка, поэтому через несколько месяцев «крошка Джон» переехал в дом своей тетушки Амелии, где она растила его вместе со своим мужем Хьюбертом. У супругов было трое собственных сыновей: Гриф (родился через шесть недель после моего отца), Джо и еще один Джон. Чтобы избежать путаницы, моего отца называли Джонни, его кузена Джоном Т., а Грифа и моего отца воспитывали как близнецов. Джон процветал в атмосфере доброты и заботы своей тети Амелии и в обществе кузенов, которых он знал как братьев.
Но счастливые дни закончились в шестилетнем возрасте, когда его забрали от единственной матери, которую он знал. Его отец женился повторно, и Джона призвали в родной дом, где была уже строгая и подверженная резким перепадам настроения женщина по имени Джессика, не питавшая особой любви к приемному сыну. После смерти отца спустя немногим более десяти лет она собрала вещи и уехала, после чего о ней больше не слышали. Джону пришлось искать собственный путь в жизни. Он записался добровольцем на войну с нацистами и японцами вместе с Грифом, Джо и Джоном Т. Гриф был подбит над Чехословакией и погиб вместе с остальными членами экипажа бомбардировщика В-24, совершавшего боевой вылет в немецкий Одерталь. Джо вернулся с войны, но ужасы тихоокеанского театра боевых действий довели его до самоубийства. Только Джонни и Джон Т. остались в живых после войны.
До своей смерти мой дед по отцу был влиятельной фигурой в восточном Теннесси, успешным адвокатом и членом законодательного собрания штата. Когда Джон вернулся с войны, у него не было денег; его мачеха забрала все, кроме небольшого земельного участка, который был завещан конкретно ему. Но он был энергичным человеком и воспользовался преимуществами «Закона о военнослужащих», предоставившего более чем восьми миллионам ветеранов Второй мировой войны право на бесплатное образование. Вскоре он стал респектабельным адвокатом и, как и его отец, был избран в законодательное собрание штата Теннесси. Он также стал делегатом конституционного совещания Теннесси 1953 года, которое исправило конституцию штата и отменило избирательный налог.
Тем не менее Джону не сиделось на месте. Во время войны он находился на китайско-индийско-бирманском театре военных действий и поддерживал Китай в его борьбе с Японией. Потом Джона направили в Египет, Иран, Пакистан и, наконец, в Индию. Одним из его первых впечатлений об Индии, когда он смотрел в иллюминатор транспортного самолета, летевшего на низкой высоте, был вид Тадж-Махала в сиянии полной луны. Большую часть войны Джон был расквартирован в Ассаме, северо-восточном регионе Индии. Американский лагерь был окружен джунглями, полными ядовитых змей – крайтов и кобр, – и, по слухам, кишел охотниками за головами из местных племен. Там были сотни обезьян, чей непрестанный гомон был фоном для повседневной жизни солдат. Иногда Джон видел тигра или слона. Однажды он видел группу тибетцев, проходившую мимо лагеря, и впоследствии узнал, что они прошли сотни миль через Гималаи для торговли в маленьком городке Тезпур.
Джон повидал мир, и Роджерсвилль не мог надолго задержать его, поэтому вскоре он собрал вещи и переехал в Калифорнию.
Моя мать мечтала о знакомстве с американским военным с тех пор, как первый союзный конвой прошел мимо госпиталя. Она пришла к выводу, что американцы – добрые и обходительные люди, и Джон не был исключением. Он мягко говорил с ней, редко повышал голос, раздражаясь, но хвалил ее стряпню и выбор одежды, всегда поддерживал ее замыслы и мнения. А благодаря успешной юридической практике он был состоятельным человеком, что позволило моей матери нанимать слуг, удовлетворявших ее потребности, и больше никогда не работать. Теперь, когда я узнала о ее прошлом, то увидела все это в новом свете.