В конце концов не только ее современники и современницы из госпиталя обрели свой голос.
Прошло более тридцати лет с тех пор, как я обнаружила свою мать в тускло освещенной комнате, заполнявшую страницы блокнота именем, которое теперь знакомо мне, как имя старой подруги. Я обещала Бернис – или Изабель, как я думала о ней, – что мы приедем в гости, и вот уже в третий раз мы с мужем отправились в Англию. На этот раз, когда самолет приближался к лондонскому аэропорту Гатвик, я ощущала спокойствие и некое чувство принадлежности, как будто возвращалась домой.
После быстрой остановки в Кораме и в музее госпиталя, где нас встретили щедрые улыбки и теплые объятия членов персонала, с которыми мы встречались во время предыдущей поездки, мы сели в поезд до Беркхамстеда, чтобы провести вечер с Лидией Кармайкл, главой ассоциации «Олд Корам» и бывшей одноклассницей моей матери.
Когда мы вышли на станции, женщина старше восьмидесяти лет направилась ко мне. Ее глаза оживленно блестели, а щеки разрумянились от холода.
– Должно быть, вы Жюстина! – воскликнула она и обняла меня. – Вы так похожи на вашу мать!
Я улыбнулась, больше не уязвленная этим сравнением и даже испытывая некоторую гордость.
Мы провели остаток дня, гуляя по старой территории госпиталя, расположенной лишь в нескольких минутах от дома Лидии. Лидия объяснила, что она не всегда жила в Беркхамстеде, но, когда появилась возможность, решила вернуться обратно.
Она не возражала против соседства с источником множества болезненных воспоминаний.
– Раньше я стыдилась моего прошлого, – пояснила она. – Мы все были такими. Но теперь я готова кричать об этом с крыши! Я горжусь быть найденышем.
Действительно, она стала местной знаменитостью. Лидия выступала с лекциями для школьных групп и гражданских организаций, делясь историями о прошлом госпиталя со всеми, кто хотел слушать. Она появлялась на телевидении и встречалась с несколькими членами королевской семьи, включая королеву, герцога Эдинбургского, принца Чарльза и герцогиню Кембриджскую[95].
Пока мы гуляли вокруг, Лидия, которая сохранила имя, полученное в госпитале вместо возвращения своего первоначального имени, делилась историями, которые были мне уже хорошо знакомы, – о том, как дети крали морковь в «Саду Победы» и дружно маршировали, когда умерла мисс Вудворд. Лидия показала мне комнату, где они проводили свои полуночные пиршества, их спальню (теперь классную комнату) и кабинет мисс Райт. Но мы решили не спускаться по крутой лестнице, которая вела в бывшее бомбоубежище, остановленные знаком, предупреждавшим об асбестовом загрязнении.
– Это были ужасающие ночи, – вспоминала она, пока мы глядели в мрачный лестничный колодец. – Сплошное безумие, понимаете? Безумие! Нам приходилось так долго идти, чтобы добраться до бомбоубежища. Вой сирен предупреждал о том, что немцы уже близко, но нас сначала заставляли построиться по двое, а потом отводили в туалет! О чем они только думали? Не о нас, это уж точно.
Я спросила, знает ли она, где мисс Райт запирала мою мать. Она не могла вспомнить, но припоминала девочку, которой было велено оставаться в классной комнате в качестве наказания. Сотрудники забыли о ней, и, хотя дверь была не заперта, она оставалась там до следующего утра в страхе, что ее накажут еще строже, если она уйдет. На следующий день ее и впрямь наказали – за то, что она ночевала в классной комнате.
Пока мы с Лидией бродили по коридорам, то время от времени подходили к обрамленным фотографиям найденышей, висевшим на стенах и напоминавшим нынешним ученикам об истории здания. На большинстве фотографий можно было видеть группы одинаково одетых девочек и мальчиков, выстроившихся перед почетными гостями в часовне или сидевших за партами в классных комнатах. На одной были изображены девочки с игрушками.
– Вот она я, – сказала Лидия, когда мы наклонились, чтобы посмотреть ближе. – Знаете, это была всего лишь постановка.
Она объяснила, что большинство фотографий было сделано для публикации в жизнерадостных газетных статьях, превозносивших достоинства госпиталя.
– Они отнимали у нас игрушки сразу же после того, как делали фотографии, – добавила она. – Они даже не позволяли нам сохранять игрушки, вот как плохо это было.
Наша беседа перетекала с одной темы на другую, когда мы проходили комнаты и залы, где когда-то так же ходила моя мать, и время от времени Лидия осведомлялась о подробностях моего проекта. Теперь она уже все знала о куче книг с загнутыми страницами и бесчисленных архивных материалах, которые я просматривала. Мое эмоциональное путешествие привело меня в эти стены.
Когда мы спускались по лестнице, я легко проводила рукой по гладким перилам, где найденыши когда-то рисковали поркой ради удовольствия съехать вниз по скользкому дереву. Лидия остановилась и посмотрела на меня.
– Ваша мать была бы очень рада знать, что вы приехали сюда, – сказала она. – Это бы многое значило для нее.
У меня подвело живот при этих словах. Она думает, что это путешествие ради любви. Как я могу сказать ей правду? Но молчание будет ложью, предательством доверия, которое оказала мне Лидия, поэтому я призналась:
– У меня с мамой были трудные отношения, – сказала я, подыскивая нужные слова. – Это было… непросто.
Я напряглась, когда она повернулась ко мне, готовясь к ожидаемому порицанию. Вместо этого Лидия улыбнулась и мягко накрыла ладонью мою руку.
– Разумеется, так оно и было, – сказала она. – Откуда ей было знать, каково быть матерью?
Это прозвучало очень просто и деловито – никаких банальностей о материнстве или историй об изначальной трудности взаимоотношений между матерью и дочерью. Я не ответила, но в этот момент во мне произошла колоссальная перемена. Вместо обычных голосов, заполнявших мою голову, проклинавших и одновременно защищавших меня, наступила удивительная тишина.
Когда я собралась с духом, то спросила Лидию, помнит ли она тот день, когда моя мать уехала жить к своей биологической матери.
– Тогда мы называли это «востребованием», но подобные вещи случались очень редко. На моей памяти случай твоей матери был самым первым. Это случилось снова, уже после отъезда Дороти, но в тот раз нам ничего не стали говорить. Была одна девочка, примерно нашего возраста. Вчера она была, а на следующий день исчезла. Просто растворилась в воздухе! Прошли годы, прежде чем мы выяснили, что с ней случилось, что она была востребована своей матерью. Я слышала, что из этого ничего не вышло. Ее мать была ужасной женщиной и плохо обращалась с дочерью. Впрочем, так нередко бывает. Думаю, прошло слишком много времени, чтобы снова быть вместе.
– А вам известно, что произошло с моей матерью после ее отъезда? Какой была ее жизнь вместе с родной матерью?
– Не вполне уверена, но знаете, она прислала мне свою книгу. Возможно, книга сейчас у меня.
Это была та самая книга, которую мать прислала мне много лет назад… Но может быть, у Лидии сохранился полный вариант?
– Вы с Патриком можете зайти к нам на чашку чая, а я поищу ее.
Мы с Патриком опустились на мягкий диван в уютной гостиной Лидии, пока ее муж Дон подавал нам чай и пирожные. Пока мы ждали Лидию, Дон рассказал, что он тоже вырос сиротой, получившим воспитание в детском доме в Индии. Лидия с Доном были женаты шестьдесят лет, и я задавалась вопросом, были ли их детские утраты причиной создания необычной душевной связи, как в случае с моими родителями.
Я слушала истории Дона о его индийском детстве, но мне было трудно сосредоточиться. Подвергла ли моя мать цензуре книгу Лидии, как это произошло с моей рукописью? А если нет, узнаю ли я правду об этих пропущенных годах?
– Вот она! – воскликнула Лидия, появившись в комнате с широкой улыбкой на лице. Я сразу же узнала пачку бумаги в ее руках как те самые страницы, которые были получены мною от матери. Но когда я пролистала машинописную рукопись, то увидела то же примечание к главе о Шропшире: «Не включено в текст книги».
Лидия была озадачена тем, что моя мать решила скрыть подробности своего воссоединения.
– Это странно. Мы вместе прошли через многое. Интересно, о чем она не хотела рассказывать?
Моя мать делилась историями о побоях и жестокости, о стыде и позоре. Какие секреты на отсутствующих страницах могли быть хуже того, в чем она уже призналась? Если она не могла делиться своими тайнами с девочками, которые страдали рядом с ней все эти годы, то с кем она могла поделиться?
Мы попрощались с Лидией с обещаниями оставаться на связи. Той ночью я ворочалась с боку на бок с острым осознанием того, что путешествие близится к концу.
Но прежде, чем оно закончилось, была еще одна остановка.
На следующее утро мы с Патриком прибыли на Юстонский вокзал, чтобы поймать поезд до Полгейта – городка в паре часов езды от Лондона, где жила Изабель, которую теперь называли Бернис. Я просматривала громадную таблицу расписания на вокзальном атриуме в поисках нужной платформы. Не в силах ничего найти, я обратилась к мужчине в форме кондуктора.
– Вы приехали не на тот вокзал, – объяснил он. – Ваш поезд отходит с вокзала Виктория.
Всплеск адреналина, напитанный тревогой, ударил с такой силой, что у меня закружилась голова. Как я могла совершить такую глупую ошибку? Что со мной не так? Но прежде чем мой разум канул во тьму, я ощутила руку Патрика у меня на плече.
– Все будет хорошо.
– Мне нужно было перепроверить вчера вечером, – горячо возразила я. – Это я виновата. Что, если мы не успеем на поезд? Что, если мы не встретимся с Бернис после того, как проделали такой путь, и больше никогда не увидим ее?
Пока в моей голове крутились бесконечные сценарии, проистекавшие от моей небрежности, Патрик потянул меня к себе и прижался лбом к моему лбу, чтобы я могла слышать его сквозь гомон одного из самых оживленных вокзалов Лондона. Мое сердцебиение успокаивалась, пока я слушала его голос. Люди проходили мимо, но их силуэты сливались в сплошное пятно.