От миссис Вильерс веяло тревогой, и это чувство, исходя от неё, словно бы таинственное прозрачное полотно окутывало всё, что находилось в кабинете. Проникло оно и в меня, и я, забыв про принятые в этом доме правила, замерла, так и не поставив поднос на стол.
– Неужели ты обязан ехать сейчас? – в волнении спросила госпожа.
– Таков приказ, милая, – ласково сказал мистер Вильерс.
Он отвернулся от окна, подошёл к госпоже и, стремясь вселить в супругу хоть немного уверенности, осторожно взял её за плечи.
– Его величество, – добавил хозяин, – желает, чтобы к Рождеству я был во Франции. Я встречусь с несколькими важными людьми, передам им послания от нашего короля и сразу же отправлюсь назад.
– Но французы опасны! – возразила миссис Вильерс. – Ты же сам мне говорил это. Одного своего короля они убили, другой чудом сбежал. Как может наш король отправлять тебя к этим людям?
Мистер Вильерс тепло улыбнулся и притянул к себе супругу. Она прильнула к его плечу. Лицо её было бледно.
– В этой поездке, – сказал мистер Вильерс, – мне не угрожает никакой опасности. Во Франции сейчас новое республиканское правительство. Наш король уже давно ведёт с их новым правителем, Луи Наполеоном, дружескую переписку. Наши страны не враждуют, и, чтобы дружба эта укрепилась ещё больше, я должен отправиться во Францию и подписать несколько важных бумаг. Тебе не о чем беспокоиться. Французы ждут меня как друга. Мы быстро покончим со всеми делами. Не пройдёт и трёх месяцев, и я буду снова дома, рядом с тобой.
Миссис Вильерс молчала, прижавшись к плечу мужа. Её лицо было мокрым от слёз. Чтобы сдержать их, она добела прикусила нижнюю губу, но это нисколько не помогало.
– Ну что же ты, – мистер Вильерс попытался обнять её ещё крепче, но миссис Вильерс вдруг отстранилась.
– Умоляю тебя, останься, – голосом, неестественно надломленным и словно бы не принадлежащим ей самой, проговорила она.
Рыдания нахлынули на неё с новой силой, и госпожа вновь, дрожа, упала в объятия супруга.
Мистер Вильерс бросил на меня строгий взгляд, и я, сообразив, наконец, что присутствую в кабинете слишком долго, поставила поднос на стол, молча поклонилась и вышла. Увиденное в кабинете поразило меня. Я никогда не видела госпожу в подобном надломленном, жалком состоянии. Для меня её поведение было странным. Госпожа всегда казалась женщиной мудрой и сильной, но её нежелание отпускать мистера Вильерса в поездки выглядело не слишком рассудительным, если не сказать эгоистичным. Сцена, увиденная мною в кабинете, казалась нелогичной и неправильной, словно бы героями её были совершенно другие, незнакомые мне люди.
Некоторое время я стояла за дверью, прислушиваясь. Я слышала, как рыдания госпожи то и дело переходили в крики, постепенно срывающиеся на визг. Мистер Вильерс поначалу пытался успокоить её, но вскоре и сам стал повышать голос. Через несколько минут они уже оба кричали в отчаянной попытке убедить друг друга в своей правоте. Наверное, это была первая их ссора за всю семейную жизнь. Госпожа требовала, чтобы супруг остался, он же, сколько бы ни хотел, в этот раз не мог ей уступить.
30 декабря 1849 года. Два часа после полудня.
С момента отъезда мистера Вильерса госпожа притихла. От тревоги за супруга молоко у неё пропало окончательно, и теперь миссис Вильерс уже не противилась присутствию в доме кормилицы. Юного Джорджа вскоре перевели в отдельные покои, соседствующие со спальней госпожи. Она сама так решила. С момента отъезда мистера Вильерса ей отчего-то стало тяжело смотреть на сына, и она полностью поручила его заботам кормилицы.
Каждый день мы с миссис Вильерс проводили одинаково. Утром я помогала ей собираться, затем она завтракала в малой гостиной, после чего мы вместе около часа гуляли по крытой оранжерее. С самого отъезда хозяина погода резко испортилась. Дождь лил почти беспрерывно, пришедший с севера ветер буйствовал. Вчера днём мистер Хилл сообщил госпоже, что в саду от непогоды сломалось четыре плодовых дерева. Впрочем, в последние дни миссис Вильерс почти не заботило то, что происходит в саду, да и в доме. Все мысли её были с мистером Вильерсом. Она ждала от него письма.
Почту приносили к полудню. Мы разбирали её вместе, сидя в кабинете мистера Вильерса. После смерти мистера Квинси у миссис Вильерс появилась ещё одна странность – она боялась прикасаться к письмам. Обычно почтой занимался мистер Вильерс, но в период его отъездов эта забота ложилась на плечи госпожи. В такие дни она приглашала меня в кабинет, усаживала в кресло хозяина, а сама располагалась в кресле напротив. На столе обычно уже лежала аккуратная стопка писем, принесённая заведомо миссис Харрис.
Разбор почты происходил у нас всегда одинаково. Я брала письма из стопки поочередно и зачитывала вслух имя отправителя. Если миссис Вильерс считала это необходимым, я вскрывала письмо и зачитывала вслух содержимое послания, если нет, то мы просто убирали письмо в предназначенный для этого ящик стола. По возвращении домой мистер Вильерс лично изучал содержимое этого ящика, прочитывал и отвечал на все письма, находящиеся там.
С момента отъезда мистера Вильерса во Францию разбор писем стал нашей ежедневной обязанностью. Я выполняла её по большей части машинально, так как то, что содержалось в читаемых письмах, было либо мне скучно, либо совершенно непонятно. Но сегодня в стопке оказалось письмо, имя отправителя которого показалось миссис Вильерс незнакомым.
– Убери его в ящик, – сказала она, равнодушно пожав плечами, но как только моя рука, сжимавшая конверт, потянулась к ящику, госпожа передумала.
– Постой, – сказала она с некоторой тревогой.
Я замерла, ожидая приказаний. Миссис Вильерс смотрела на письмо в моей руке с такой внимательностью и таким подозрением, словно бы пыталась взглядом прожечь его, испепелить так, чтобы и пылинки его не осталось в этом доме. Я ждала. Странное внимание госпожи к этому письму пробудило тревогу и во мне. Я надеялась, что вот-вот госпожа скажет опустить письмо в ящик, но она молчала. Прошло по меньшей мере три минуты, прежде чем госпожа снова заговорила.
– Прочти, – произнесла она с неожиданной решительностью.
Я отчётливо слышала, как билось сердце миссис Вильерс в тот момент, когда я ножом вскрыла конверт и извлекла из него свёрнутую в несколько слоёв бумагу. Я сразу же поняла, что это не было обычным дружеским посланием. Бумага письма была другой, более жёсткой и грубой. Несмотря на то, что лист был большим, послание, адресованное госпоже, содержало всего несколько строк. Внизу страницы стояла печать.
Я пробежалась взглядом по содержимому письма и замерла, не в силах произнести ни звука.
– Ну, – нетерпеливо поторопила меня миссис Вильерс. – Почему ты не читаешь?
Казалось, что горло моё сжала чья-то мощная безжалостная рука. Дыхание перехватило. Я не знала, как произнести то, что было написано в этом письме. Как вообще я могла озвучить такое! Казалось бы, в моих руках всего лишь листок бумаги с написанными на нём буквами, но этот листок, эта жалкая бумажка грозила навсегда разрушить жизнь моей госпожи.
– Читай же, – приказала миссис Вильерс.
– Госпожа, – начала я, дрожащей рукой убирая в сторону злополучный листок. – Здесь написано, что корабль, на котором мистер Вильерс отправился во Францию, в море настигла буря. Судно затонуло. Погибли все, кто был на борту.
Миссис Вильерс словно бы и не услышала моих слов. Какое-то время она смотрела в окно, будто размышляя о чём-то своём. Затем она неторопливо поднялась, видимо, желая подойти к столу и лично прочесть странное послание, которое я так не хотела озвучивать. Но, едва поднявшись и сделав один шаг в направлении стола, она вдруг всем телом задрожала. Глаза её закатились, а ноги внезапно ослабели. В эту же секунду госпожа упала без чувств.
3 августа 1850 года. Десять часов после полудня.
Сегодня в книге я прочитала выражение «тень дома». Таким необычным сочетанием слов именовалась не та тень, которая падает от дома на землю в солнечный день, а некий загадочный призрак, обитавший в старинном, полном тайн особняке. Прочитав это выражение, я сразу же подумала о миссис Вильерс, так как с момента гибели мистера Вильерса моя госпожа стала не чем иным, как «тенью дома». Я понимала это и раньше, вот только до сего дня не могла найти такому её состоянию подходящего названия.
Смерть мистера Вильерса очень переменила госпожу. Она никогда не была слишком веселой, но теперь улыбка с её лица совсем исчезла. Миссис Вильерс замкнулась в себе. Она отказалась от любимых привычек, словно бы решила, что с кончиной супруга окончилось и её существование. Нет, она не помышляла о самоубийстве. Её вера не позволяла этого. Просто она убедила себя в том, что никакие мирские радости больше ей не нужны, да и недоступны. Она сама отгородила себя от всего мира, и это её самопровозглашённое затворничество проявлялось даже, казалось бы, в совершенно ничего не значащих мелочах.
В прежние времена госпожа ежедневно совершала длительные прогулки по саду. Теперь же и в самые погожие дни миссис Вильерс не выходила из дому, а если и выходила, то только для того, чтобы дойти до надгробия супруга, побыть возле него несколько минут и снова вернуться в дом. Впрочем, задерживаться у надгробия надолго не имело для неё никакого смысла. Это был пустой камень. Дань памяти почившему супругу, не более. Дело в том, что тело мистера Вильерса затонуло вместе с кораблём, на котором он плыл во Францию. Госпоже нечего было положить в могилу и не с кем было проститься. Родственники и друзья мистера Вильерса, конечно, настояли на том, чтобы в саду усадьбы было установлено надгробие, к которому можно было бы прийти, чтобы почтить память усопшего. Но это был лишь камень. Мёртвый бездуховный камень.
Впрочем, миссис Вильерс не возражала. По просьбе родственников она указала место в саду, где можно было бы установить памятный элемент. Надгробную плиту водрузили рядом с той беседкой, где миссис Вильерс ра