Госпожа оплачивала расходы мистера Брауна, но лишь из опасения, что, если она прекратит финансирование подобных трат, он приедет требовать деньги лично. Видеть его в своём доме госпожа не хотела. Впрочем, спустя год жизни в Лондоне его расходы внезапно сократились. Причина этого изменения была неясна, но не могла не радовать госпожу.
С отъездом мистера Брауна жизнь в усадьбе вернулась в привычное русло. Хозяйка проводила своё время за чтением, прогулками по саду и беседами с Джорджем. Регулярно она посещала церковь и изредка принимала гостей. В начале весны мисс Джоан выдали замуж за мистера Марлоу. Молодые были счастливы в браке и время от времени навещали госпожу.
Отец Браун теперь стал редким гостем в усадьбе. Вероятно, старого священника тяготила та жизнь, которую вёл его сын. Ему было совестно входить в дом к госпоже и пользоваться её гостеприимством, но я знаю наверняка, что хозяйка никогда не винила отца Брауна ни в одной из своих бед. Что бы ни творил мистер Оливер, она всегда считала его отца своим преданным другом и была рада любому его визиту.
Резкая перемена в настроении госпожи произошла в день её рождения. В приближении этого дня она вдруг стала раздражительна и нетерпелива. Её будто бы что-то тревожило, но никто не мог разгадать причину этих волнений. Казалось бы, в доме жизнь текла своим обычным чередом, но ни с того, ни с сего хозяйка могла вдруг заплакать или же рассмеяться. То её раздражала любая мелочь, то внезапно на неё накатывала волна щедрости, и она одаривала всех слуг драгоценными подарками. Она то прилипала к молодому Джорджу, едва ли не удушая его жадным вниманием наседки, то вдруг, наоборот, сторонилась его, да и всех, кто оказывался рядом. Меня тревожили эти перемены, но я предполагала, что все беспокойства обусловлены скорым наступлением дня рождения госпожи, который, как знамя приближающейся старости, всегда страшит привлекательных женщин. Ей исполнялось тридцать семь лет.
За день до этой даты приехали мистер и миссис Марлоу. Госпожа встретила их отрешённо и почти холодно. Миссис Марлоу убедила мать дать небольшой праздничный обед и пригласить на него отца Брауна с супругой и нескольких старых друзей. Миссис Браун поначалу воспротивилась, но потом дала себя уговорить, сказав странное: «В общем-то, можно и погулять напоследок». Ни я, ни миссис Марлоу не поняли значения этой фразы, но были обрадованы тем, что сможем на время праздника отвлечь госпожу от неясных нам переживаний.
Обед в честь дня рождения хозяйки прошёл очень тепло. Поначалу чувствовалось смущение отца Брауна и его желание не задерживаться долго на празднике, но вскоре деликатными заботами миссис Марлоу и наивной простотой пожилой супруги священника все участники застолья втянулись в оживлённые беседы. Гости ушли только поздним вечером.
Попрощавшись с ними, госпожа сразу же отправилась в постель. Она отослала Гвен на всю ночь и, будто чего-то страшась, попросила меня не тушить свечи. Я тревожилась за неё, но, очевидно, напрасно.
Ночь прошла спокойно, а наутро хозяйка проснулась в удивительно деятельном настроении. Едва рассвело, она позвала меня к себе и приказала сделать во всём доме генеральную уборку.
– Нужно освежить все гостиные и гостевые комнаты, – твердила она, охваченная непонятным волнением созидания. – Проверь, достаточно ли припасов на кухне. Чисто ли там? Пополни винный погреб, и пусть вычистят все дорожки в саду.
– Мы ждём гостей? – спросила я.
Госпожа не ответила. Она в волнении пересекла комнату. Я видела, что она хочет добавить что-то ещё, но, очевидно, сомневается.
– Вот ещё что, – сказала она после недолгих раздумий, – прикажи приготовить спальню мистера Брауна.
Я с удивлением уставилась на госпожу. В последнее время писем от мистера Брауна не приходило, поэтому объективных причин ожидать его приезда в скором времени я не видела. Заметив моё сомнение, госпожа нервно дёрнула нижней губой и отвернулась.
– Прикажи Гвен собрать мои вещи, – добавила она, вновь вернувшись к взволнованному хождению по комнате. – И пусть мистер Хилл приготовит карету к полудню. Я еду в Лондон.
20 декабря 1858 года. Четыре часа после полудня.
Ни я, ни миссис Марлоу, ни молодой Джордж не могли и предположить, что госпожа вдруг решит отправиться в Лондон. Она никогда не любила городскую жизнь. Её угнетали шум и беспорядочность многолюдных улиц. Сырость и запахи отбросов пробуждали в ней отвращение. Даже в бытность жизни мистера Вильерса госпожа бывала в Лондоне крайне редко. Что уж говорить про последние годы.
И всё же она, отказавшись от всех провожатых, отправилась туда. Её переполнял странный энтузиазм. Казалось, будто, проснувшись на утро своего тридцатисемилетия, она вдруг обрела второе дыхание жизни. Это было столько же удивительно, сколько и странно.
Госпожа отсутствовала больше месяца и, наконец, вернулась. Вернулась вместе с мистером Брауном. Их воссоединение вызвало недоумение и у семьи, и у друзей госпожи, и уж тем более у прислуги. Опережая всеобщее недовольство, едва ступив на порог дома, мистер Браун взял слово.
– Вижу в ваших глазах смущение и недовольство, – сказал он. – Пожалуй, я и сам бы встретил себя с меньшей радостью, но, уверяю, я теперь не тот, что был прежде.
С какой-то непривычной трепетностью он держал в своих ладонях руку госпожи. Словно бы и не было этих лет разлуки и взаимной ненависти. Затем он и госпожа ушли в кабинет и пригласили вместе с собой мистера Джорджа и миссис Марлоу, которая задержалась в усадьбе до приезда матери. Я не знаю, каким был их разговор, но длился он долго. Прошло не меньше полутора часов, прежде чем дверь кабинета снова распахнулась. Оттуда вышли миссис Марлоу и мистер Джордж. Оба были задумчивы и молчаливы. Вслед за ними вышла и миссис Браун. В отличие от собственных детей она выглядела радостной и совершенно уверенной в том, что счастливое будущее всё-таки возможно.
Мистер Браун покидать кабинет не собирался. Вместо этого он позвал к себе меня и мистера Хилла.
– Я рад, что вы пришли вместе, – сказал мистер Браун, когда мы с мистером Хиллом вошли.
Хозяин выглядел совсем не таким, каким мы видели его в прежние времена. Возможно, причиной этого явилось то, что он был трезв. Впрочем, чувствовалось в нём и что-то другое. Сейчас в мистере Брауне не было заметно и тени горделивости или чрезмерной самоуверенности. Он казался заметно взволнованным, что было совершенно несвойственно прежнему мистеру Брауну. Хозяин встретил нас, стоя перед письменным столом и слегка опершись о него. Напряжённые ладони были собраны в замок перед грудью.
Увидев мистера Брауна в таком необычном настроении, мы с мистером Хиллом, не зная, что и думать, переглянулись. Казалось, жизнь в Лондоне если не сломала, то совершенно изменила мистера Брауна. Перед нами стоял совсем иной человек.
– Садитесь же, – в взволнованном нетерпении он указал нам на стоявший у стены диван.
Впервые с тех пор, как мистер Браун стал супругом госпожи, он не просто обратился к прислуге вежливо, но и разрешил нам сесть в своём присутствии. И даже не разрешил, а почти что попросил. Это казалось немыслимым и несколько пугающим. Теряясь в догадках и тревожно переглядываясь, мы с мистером Хиллом подчинились воле господина.
– Я должен перед вами извиниться, – сказал мистер Браун, приведя этим словами нас в ещё большее смятение. – Наше знакомство началось не очень хорошо. Я это понимаю. Я был очень виноват перед миссис Браун. Да и по отношению к вам вёл себя совершенно неприемлемо. Я это признаю. Но теперь я хочу, чтобы вы знали, что я – другой человек. Жизнь в Лондоне показала мне, насколько важны семейные узы. Я всегда любил миссис Браун, хоть и по-своему. Я был эгоистичен в своих чувствах. Во мне бурлила молодая кровь. Словно капризный юнец, я делал отвратительные вещи, надеясь на то, что смогу пробудить в миссис Браун, казалось, застывшие чувства. Я не понимал тогда, что она и так давала мне любви больше, чем я заслуживал. Теперь я осознаю, что был неправ, и хочу всё изменить. Уже давно я хотел примириться с миссис Браун, но боялся, что она, памятуя ту боль, которую я причинил ей, откажется меня принять. Женщины… Женщины многое чувствуют сердцем. Это сложно объяснить, но миссис Браун каким-то удивительным образом почувствовала, что я переменился душой, что я, наконец, повзрослел, и приехала сама. Не думайте, что это было лёгкое примирение. Нет. Нам пришлось многое обсудить, вспомнить, заново пережить и прочувствовать. Это было тяжело, но мы решили начать всё сначала.
4 марта 1859 года. Три часа после полудня.
Говорят, время не меняет людей. Раньше я склонна была с этим согласиться, но сейчас сказала бы так: «Время не меняет людей тогда, когда люди сами не стремятся измениться». Хозяин же стремился к этой перемене всей душой.
С момента возвращения в усадьбу мистер Браун не притрагивался к алкоголю. Он бы внимателен к супруге, дружелюбен к юному Джорджу и терпелив к прислуге. Это казалось странным, и какое-то время мы с мистером Хиллом даже подозревали, что необыкновенное добродушие мистера Брауна есть не что иное, как очередная уловка, и что, как только он укрепит свои права в усадьбе, то снова вернётся к былой разгульной жизни. Но время шло, а мистер Браун оставался прежним. Он даже подружился с Джорджем. Мальчик принял отчима с осторожностью дикого бельчонка, но уже спустя месяц они стали совершать совместные прогулки, а ещё через пару недель мистер Браун взял на себя тренировку мистера Джорджа в верховой езде и фехтовании. Хозяин искренне интересовался жизнью мальчика, проводил с ним много времени и с поражающей честностью и смирением делился с ним своим собственным печальным опытом. Пройдя через многие пороки высшего общества, он старательно предостерегал юного наследника от любых соблазнов, предупреждал о возможных опасностях и последствиях необдуманных импульсивных решений.
Отец Браун, узнав о перемене нрава сына, снова стал часто посещать усадьбу. Иногда он проводил целые вечера в компании госпожи, своего сына и мистера Джорджа. Но даже ему, своему отцу и священнику, мистер Оливер Браун не рассказывал причину случившейся с ним духовной перемены. Среди прислуги ходил слух о том, что изменение это явилось следствием одной из дуэлей, затеянных мистером Брауном в Лондоне. Говорили, что он едва не погиб и что, истекая кровью и полагая, будто бы испускает дух, он понял, что не совершил в своей жизни ничего стоящего. История была красивой, но, скорее всего, не имела под собой никакой правды. Сам же мистер Браун старался жить так, словно бы событий, произошедших между свадьбой и возвращением его из Лондона, не существовало.