Она запнулась.
— Парикмахерская, — помогла ей бабушка.
Трамвай подъехал к длинному забору из листов металла и погромыхал вдоль него. Большими буквами на нем было начертано самое популярное русское слово из трех букв. Девочка громко его прочитала. Борцы, тоже глазевшие в окно, грохнули. Особенно громко смеялись тяжеловесы.
Бабушка ахнула, схватила в охапку сопротивляющуюся девочку и вывалилась на остановке из трамвая.
— А ты книжки читаешь, — строго сказал мне Семёныч.
В отличие от своих воспитанников, он не засмеялся.
На взвешивании я уложился в свои пятьдесят два килограмма.
— Надо как-то пару килограммов добавить, — озабоченно сказал мне Букин. — Всего девяносто шесть на весах.
Он боролся в категории до ста килограммов.
— А как у Быкова? — спросил я.
— Тому можно до двухсот жиреть.
Недавно в финале Олимпийских игр наш Александр Медведь выиграл у двухсоткилограммового американца Тейлора, и мы знали, как выглядят люди, весящие два центнера.
— Сходи к Семёнычу, — посоветовал я. — У него есть бифштексы.
Букин кивнул и пошел искать Семёныча.
Я поймал на себе несколько заинтересованных взглядов тренеров из других команд.
«А эти что пялятся?» — с тревогой подумал я, разминаясь.
На втором ковре объявили мою фамилию, и под присмотром Быкова, в руках которого было большое полотенце для обмахивания в перерыве, я отправился бороться с местным парнем. Он оказался слаб, и я легко положил его в первом периоде. В моей категории хозяева часто выставляли борцов, что называется, для галочки. Этот был из них.
— В следующем круге у тебя хороший парень из Львова, — сказал мне Семёныч. — Бутерброд хочешь?
— Нет, — отказался я. — Пойду книжку почитаю.
Я знал, что говорить об этом Семёнычу не стоило, но ничего не мог с собой поделать. Сейчас у меня в сумке лежали рассказы Бабеля.
Львовянин по фамилии Мунтян действительно оказался хорошим парнем, но я тем не менее выиграл у него балл, несмотря на явную предвзятость судьи на ковре.
— Молодец! — сильно хлопнул меня по плечу Семёныч. — Еще одна победа, и ты в призах!
Я почувствовал, что от него попахивает пивком. А может, и не пивком.
— Как у остальных дела? — спросил я.
— Здесь сильно засуживают, — поморщился тренер. — Призерами станете ты и Быков. Может, еще Букин.
— Веса не хватает?
— Мозгов! — еще раз хлопнул меня по плечу Семёныч. — Пойду Котолыгина отбивать. Засудили, сволочи!
Славик на соседнем ковре проиграл какому-то армянину, хотя всем было видно, что тот постоянно убегал от него за пределы ковра. Судьи на это смотрели сквозь пальцы.
Соревнования на сегодня закончились, и я пошел мыться в душ.
— Ты из Минска? — придержал меня за руку, когда я вышел из душа, мужик в пиджаке с галстуком.
У него не были поломаны уши, как обычно у борцов, но я понял, что он тренер.
— А что? — попытался высвободиться я.
— Есть разговор.
Я оглянулся по сторонам. Семёныча не было видно.
— Ты чем занимаешься? — Мужик крепко держал меня.
— Учусь в университете.
— Физик?
— Филолог.
— Да ну?! — обрадовался тот. — Это не профессия. Человеком стать хочешь?
— Каким человеком?
— Настоящим. Переводишься в наш институт, становишься специалистом по холодильным установкам, плаваешь по всем морям и океанам и зарабатываешь столько, сколько никому в Минске и не снилось. У вас даже моря нет!
— А у вас?
— У нас Одесса, город-герой! Ну как, согласен?
Я увидел Быкова, бредущего с большой сумкой в руках, и бросился к нему, как к родному:
— Коля, где Семёныч?
— Не знаю, — остановился Быков. — Куда пойдем, в порт или в гостиницу?
— В гостиницу, — твердо сказал я. — Одному здесь лучше не оставаться.
Быков пожал плечами, и мы пошли к выходу из спортзала. Мужчина неотрывно глядел нам вслед.
9
В финале я проиграл мастеру спорта из Днепропетровска и снова стал вторым.
— Чтобы выигрывать, не надо читать книжки, — сказал Семёныч. — Посмотри на Быкова. Чемпион!
Быков, по обыкновению, пребывал в меланхолии. Чемпионство его отнюдь не радовало.
— Сейчас дадут медаль, — сказал я ему.
— Пожрать бы… — оглянулся по сторонам Николай.
— Тебе не предлагали выступать за Одессу?
— Предлагали.
— А ты?
— Мне и в Минске нормально.
— Здесь же море с холодильными установками на рыболовных траулерах.
— Мне в школе тройки ставили только потому, что боролся.
— И в институте будут ставить.
— Отвяжись.
Я оставил Быкова в покое. В конце концов, он чемпион, а не я.
Мы уезжали в Минск вечерним поездом, впереди была уйма свободного времени.
— Пойду на рынок щенка покупать, — сказал мне Семёныч.
— Какого щенка? — удивился я.
— Боксера. Хочу настоящую собаку.
— В Минске боксеров нет?
— Здесь лучше.
Быков с Букиным отправились в столовую. О том, что они тяжеловесы, ребята не забывали ни на минуту.
— Ты с нами? — спросил Быков.
— Попозже, — сказал я.
Мне захотелось побыть одному: когда еще доведется побывать в городе, в котором шаланды, полные кефали? К тому же в нем бульвар Французский был в цвету.
Ноги сами привели меня в порт. Море штормило, и на причале почти никого не было. На рейде вырисовывались размытые силуэты кораблей. Среди них наверняка были траулеры с холодильными установками. Может, и вправду нужно было переехать в Одессу и уйти в плавание по морям, чтоб нынче здесь, а завтра там?
В толще зеленой воды, пробиваемой косыми лучами заходящего солнца, изредка высверкивали боками рыбки. Неужто и в самом деле кефаль? Штормящие волны обдавали меня солеными брызгами, но я не уходил. Хотелось, чтобы где-то на горизонте показался бриг, пусть даже с обычными белыми парусами…
За полтора часа до отъезда команда собралась в холле гостиницы. Только сейчас я разглядел, что гостиница старорежимная. В ней были винтовая мраморная лестница, резные перила, пыльные ковры, фикусы в кадках, даже чучело медведя при входе. Швейцар тоже был в фуражке, похожей на офицерскую.
— Я тебе не буду ничего говорить за Софочку, — сказал он толстой дежурной, сидевшей за стойкой регистрации, — но Миня не прав. Помьяни мое слово, он горько пожалеет об этом!
Дежурная тяжело вздохнула. Ее платье под мышками было мокрое от пота.
«А здесь и язык одесский, — подумал я. — Молодежь тоже на нем говорит?»
— Софочка не хочет нас слышать! — сказала дежурная. — Одни танцы на уме! Мама, папа, тетя, дядя, даже дедушка Соломон — все глупые! В Израиль собралась…
— Израиль — это хорошо! — подтянулся швейцар. — Если бы не война, сам туда уехал бы…
— Куда нам уже ехать? Было бы кому похоронить…
— Ты что такое говоришь, Берта?! Посмотри вот на людей. Приехали из Минска, погуляли по Дерибасовской и опьять в Минск. Хороший город, наш Изя оттуда…
— Какой Изя?
Появился Семёныч со щенком на руках, и я так и не узнал, что за Изя живет в Минске.
— Все в сборе? — оглядел своих подопечных Семёныч. — Вперед марш!
Я понял, что Семёныч уже принял.
— Как бы его нести не пришлось, — озабоченно сказал Букин. — Еще и щенка купил.
— Щенка я могу взять, — подскочил к нам Славик Котолыгин.
— Сейчас не отдаст, — посмотрел на него Букин, — а вот когда вырубится в поезде…
— Он всегда так? — спросил я Славика.
— Так его же из сборной Союза отчислили за пьянство, — засмеялся Славик. — В Гамбурге, говорят, двух проституток привел в гостиницу.
— Не двух, а трех, — поправил его Букин. — И все равно Европу выиграл.
— А из сборной отчислили, — стоял на своем Славик.
Букин спорить не стал.
В поезде я долго думал о том, как мне быть дальше. Следовало определиться, что важнее, борьба или фольклор. В борьбе были определенные преимущества: возможность остаться в Минске после окончания университета, безбедное существование, получение квартиры при удачном стечении обстоятельств. Фольклор не давал ничего, кроме погружения в мир полузабытых верований, тех самых прымхаў и забабонаў. Шансы поступить в аспирантуру по специальности «фольклористика» были самые призрачные.
«Не стать бы той самой княжной, которую выбросили за борт, — сверлила тревожная мысль. — Никто ее тогда не спас. Но и у Стеньки судьба не лучше. Вон Семёныч — храпит себе на соседней полке и в ус не дует. Славик Котолыгин со щенком играет. А ты?»
Под стук колес я забылся.
Часть четвертая
Кувшинки на воде
1
Про «велин» я прочитал в балто-славянском лингвистическом сборнике, который случайно попал мне в руки.
Студент я был не из лучших и читал все подряд, абсолютно не соотносясь с требованиями университетской программы. На первом месте были литературные журналы — «Новый мир», «Юность», «Наш современник», «Москва». Даже в «Знамени», «Звезде» или «Неве» можно было найти приличную прозу. С удивлением я обнаружил, что изюминка была и в региональных изданиях — в какой-нибудь «Даугаве» или «Сибирских огнях», не говоря уж о «Немане». Там было полно шелухи, но встречались и настоящие перлы. В «Нашем современнике», например, я с наслаждением прочитал рассказ Фазиля Искандера «Ловля форели в верховьях Кодора».
К рыбалке у меня было особое отношение. С пятого по восьмой класс я жил с родителями в городе Речица. Отец был родом из деревни Велин в Речицком районе, а деревня и сам город стояли на Днепре.
Днепр был не только рекой, ведущей из варяг в греки. Он был «Млечным Путем» в бесконечности мироздания. Река управляла судьбой человека, выросшего на ее берегах, куда бы он ни попадал в результате жизненных коллизий и как бы ни выкаблучивался при этом.
Запах приречных лозняков, плеск мелкой волны на перекате, биение рыбы, засекшейся на крючке, оставались с этим сыном реки навсегда. У меня поджимало в животе, как только я начинал думать о рыбалке. А когда с удочкой в руках шел мимо домов, окруженных яблонями пепинки и вишнями, меня уже била дрожь, и на подходе к реке я с шага переходил на рысцу, а там и вовсе мчался галопом. Река овладевала всем моим существом. Я знал, какая рыба стоит на отмелях или под глизами — глинистыми обрывами с норками ласточек-береговушек. Очень хотелось попасть в челн рыбака-язятника, который бросил якорь на стремнине. Эти молчаливые мужики ловили язя на горох, и отвлечь их от дела не могли ни пассажирские «Ракеты», ни тихоходные баржи, ни пацанва на берегу, таскающая сибилей, как з