десь называли уклейку.
Но пуще челнов манил противоположный берег реки. Там, там, в оставшихся на заливных лугах после паводка озерцах, таилась настоящая рыба — лещ, линь и карась. Конечно, молнией рассекала озерную гладь и щука, охотящаяся на молодь, но у нас она не считалась лакомством. Вкусны были лишь щурята, которых называли головастиками, и фаршированная взрослая щука. Однако готовить фарш умели немногие хозяйки, это было еврейское лакомство. Еврейские дома стояли в центре города, на улице Ленина, мы туда попадали редко.
Зимой из-за реки на лошадях, запряженных в сани, вывозили стожки сена. Оно было такое пахучее, что мало кто из нас не подскакивал к стожку и не вырывал из него клок сена. Зарывшись в него лицом, ты ощущал запахи рогоза, тины и, конечно, реки. Возчики вяло покрикивали на нас, некоторые замахивались кнутом, но я не припомню, чтобы кого-нибудь этот кнут достал. А они были длинные…
Так вот, я был счастлив, что, помимо дореволюционных Аксакова и Сабанеева, о рыбной ловле написал современный писатель.
«Когда-нибудь и я напишу», — думал я.
До поступления в университет я считал, что читать что-то еще мне необязательно. Кроме уймы книг из речицкой библиотеки, в основном о путешествиях, приключениях и фантастике, в старших классах я перечитал почти всю библиотеку торгово-экономического техникума в Новогрудке.
В Новогрудок мы переехали, когда отец так и не добился получения квартиры от льнозавода, на котором он работал главным бухгалтером.
— Ну и черт с вами! — сказал он директору, когда в очередной раз получил отказ. — В Новогрудке мне двухкомнатную дают!
В Новогрудке мы действительно поселились в доме для преподавателей техникума. Городок был знаменит развалинами древнего замка на горе Миндовга и домом-музеем Адама Мицкевича, который под Новогрудком родился. Наша четвертая школа стояла, кстати, на улице Адама Мицкевича.
— Новогрудок был первой столицей Великого княжества Литовского, — сказал мне Санька Сварцевич, с которым мы сидели за одной партой.
— А второй? — спросил я.
— Наверное, Вильнюс, — почесал затылок Саня.
В истории мы с ним были не очень большие специалисты.
— Куда будешь поступать после школы? — поинтересовался я.
— В МГУ! — удивился моему вопросу Санька. — Я в заочной физико-математической школе при МГУ учусь.
Я с уважением посмотрел на него. Сам я еще не знал, куда и на какой факультет буду поступать. Впрочем, об этом не думали и большинство моих одноклассников. Исключением была отличница Люся Ковалева, которая сразу объявила, что будет учиться в ленинградском мединституте. Отец Люси был командиром воинской части под Новогрудком, в Ленинграде она родилась, и ее заявление не удивило ни учеников, ни учителей.
В нашем доме жили пять семей преподавателей, и одной из них были Владимир и Ева Табачинские. Володя преподавал в техникуме физкультуру. Еще недавно он играл за гродненскую команду в баскетбол и головой едва не доставал потолок квартиры.
— А у нас есть еще одна достопримечательность, — сказал Табачинский, когда я поведал ему о величии нашего маленького городка.
— Какая? — обрадовался я.
— Пожарная.
— Какая еще пожарная?
— Которая недавно сгорела.
Да, в школе мы рассказывали друг другу подробности об этом пожаре. Пожарники перепились, кто-то не загасил сигарету, а может, и еще что-то, и посреди ночи здание заполыхало так, что к утру остались одни головешки. Горе-пожарников разогнали, но город теперь был беззащитен перед стихией в виде огня.
— Новую построят, — сказал я.
— Конечно, — согласился Табачинский. — Пить надо уметь, как твой батька.
Раз в неделю он покупал бутылку водки, приходил к моему отцу, наливал полный стакан и во все глаза смотрел, как тот выпивает его залпом. Сам он, во-первых, осушить стакан залпом не мог, а во-вторых, после стакана, выпитого по частям, падал.
В техникуме, где мой отец преподавал бухгалтерский учет, а Табачинский вел физкультуру, была библиотека. Галина Петровна, библиотекарша, неохотно пускала в нее учащихся.
— Рвут и теряют книги! — сказала она, когда отец привел меня к ней.
— Он не будет, — сказал отец. — Читает с утра до вечера, даже спать не хочет.
Его удивлял собственный сын. Сам он читал только журнал «Бухгалтерский учет».
— Ладно, — смилостивилась Галина Петровна. — Вот ключ. Никому его не давай!
— Конечно, — сказал я. — Никому!
У меня и в мыслях не было отдать кому-нибудь этот драгоценный ключ. Был он большой, тяжелый, приятно оттягивающий карман брюк. О нем я не сказал ни Сане, ни Люсе.
В библиотеке сильно пахло пылью. Я читал все подряд, от «Войны миров» Герберта Уэллса до «Фрегата “Паллада”» Ивана Гончарова. Кстати, я с удивлением узнал, что Уэллс написал много и обычных романов. Они мне нравились не меньше фантастических.
Итак, я читал книги, играл в футбол и хоккей, ходил на лыжах в лес, ловил мелких карасей в пруду у больницы, и меня почти не расстраивало отсутствие в Новогрудке большой реки и железной дороги.
«Если что, долечу до Минска на самолете», — думал я, провожая взглядом тарахтящий над нашим домом «кукурузник».
И вот я в университете в Минске, папа с мамой и сестрой Галькой в Хадыженске, и думаю я больше о Велине, чем о каком-то другом населенном пункте.
2
Этот сборник о балто-славянских языковых связях мне подсунул, конечно, Валера.
— Открытия сейчас делаются на стыке наук, — сказал он мне. — Читай лингвистику.
Я как раз предпочитал книги по истории Древнего мира, но спорить с Валерой не стал. Все-таки он был на два года старше.
Нехотя я открыл сборник, пролистал несколько страниц — и вдруг наткнулся на слово «велин». Именно так называлось огромное балтское племя, проживавшее около трех с половиной тысяч лет назад на территории от Балтийского моря до Оки и дальше. Поднепровье тоже было территорией его проживания.
Углубившись в статью, я с неменьшим удивлением узнал, что балто-славянское языковое единство распалось две — две с половиной тысячи лет назад, по меркам жизни этносов — вчера.
«Ну и дела! — почесал я затылок. — Стало быть, славяне и балты близкие родственники?»
Ни в каком учебнике истории прочитать подобное было нельзя. Валера и здесь оказался прав.
Сам он к этим сногсшибательным фактам оказался равнодушен.
— Подумаешь! — сказал Валера. — На земле вообще все народы братья. Тебе об этом любой этимолог скажет.
Я с этимологами знаком не был.
— Что, и негры с китайцами братья? — спросил я.
— В определенном смысле, — хмыкнул Валера. — Они же на Земле живут, а не на Юпитере.
Я, конечно, читал фантастические романы, в которых астронавты шастают по самым отдаленным уголкам Вселенной, но засомневался.
— Ты даже гуцулов не понимаешь, не то что китайцев, — сказал я. — Вавилонскую башню строили люди умнее нас с тобой, а чем кончилось?
— Неправильно строили, — снова ухмыльнулся в ус Валера. — Когда-то существовал единый праязык, и мы его восстановим.
Он сказал «мы».
— А фотография? — спросил я.
— Одно другому не мешает, — строго сказал Валера. — Я, между прочим, кактусы начал разводить. Очень интересные растения. У меня есть подозрение — мыслящие.
Я видел кактус дома у Сварцевичей и один раз сильно укололся об него. Похоже, он это сделал сознательно. Я столкнул кактус с подоконника и попытался незаметно поставить его на место. Отомстил, стало быть.
Сварцевич сейчас учится на инженера гражданской авиации в Киеве, а Валера вот он, смотрит на меня, поглаживая усы.
— Может быть, кактусы как-то связаны с мольфарами? — предположил я. — Тоже знаются с потусторонними силами?
— Мне один человек сказал, что мольфары свою силу получили от ацтеков, — понизив голос до шепота, сообщил Валера. — Она передалась им вместе с тучами по небу. А может, и через центр коммуникационной связи во Вселенной. Ты ведь в пришельцев веришь?
Сейчас в пришельцев верили даже деревенские бабки, и я кивнул: верю.
— Занимайся Велином, — посоветовал Валера. — То, что твой дед из деревни с таким названием, не случайно.
Я это и сам знал.
«Надо бы литовский язык выучить, — подумал я. — Кроме того, что этот язык из группы балтских языков, он ближе других к санскриту».
— Надо говорить на языках всех своих соседей, — угадал ход моих мыслей Валера. — Проще других дело обстоит с украинским и польским.
На третьем курсе мы начали изучать один из славянских языков по выбору, и я, конечно, остановился на польском. Валера пошел в чехи.
— От нас Чехословакия ближе, чем Польша, — объяснил он мне. — Хотя самая близкая Венгрия.
— Вот и изучай мадьярский.
— Он не славянский.
У меня же выбора не было. Я родился в Ганцевичах, в Брестской области, и хотя они были самым далеким райцентром от Бреста, половина моих одноклассников были поляки. Самой красивой девочкой тоже была Дана.
Мои мама и папа родились в Гомельской области, и в Западную Белоруссию они приехали после войны на работу. Отец бухгалтер, мама паспортистка в Логишине. Познакомились, поженились, получили полдома бывшего панского подловчего, как здесь называли лесничего. Вторую половину занимали директор школы с женой, она и стала моей первой учительницей.
— Зашла к соседям Кучинским, — рассказывала мама, — Ядвига говорит: «Горонца кава». Я думаю: что за «цакава»? А это «горячий кофе» по-русски. Через год только начала понимать, что они говорят.
Я своих поляков-одноклассников, если они начинали говорить по-польски, понимал с самого начала, а вот моя преподавательница польского в университете Тереза Михайловна в мои способности не верила.
— Кожедуб, вы никогда не выучите польский язык, — заявила она на первом же занятии.
— Почему? — удивился я.
— Российский акцент, — брезгливо поморщилась она.
— Но я белорус.
— Это, может быть, еще хуже.
У самой Терезы Михайловны был отчетливый польский акцент, но никто не считал это недостатком.