Я подумал, что жить лучше рядом с родителями, а не далеко от них, но говорить об этом не стал.
— У вас здесь какая речка? — спросил я.
— Белая, — пожала плечами Оля.
— Купаетесь?
— Вода мутная. Через неделю поедем на море, под Джубгу. Папа говорил, что и вы с нами.
— Вроде нас зовут? — прислушался я. — Ты сильно не переживай, здесь тоже можно жить. Виноград, дыни, море недалеко. Ганцевичи помнишь?
— Смутно. А здесь жарко. Я тоже хочу в Минск или еще дальше!
Вяленое мясо, запиваемое вином, действительно было очень вкусным. Тетя Ядя переживала, что гости плохо едят драники, голубцы, курятину и утятину, на фрукты и смотреть не хотят.
— Разве мы ели так в Ганцевичах! — приговаривала она.
— А это не главное, — сказал отец. — Хочу вот с сыном до начала занятий в Велин съездить.
— Зачем? — спросил дядя Толя.
— На могилу родителей. Там ведь никого не осталось. Хадоска тоже умерла.
— Это кто? — спросила тетя Ядя.
— Сестра батьки. Она меня и вырастила. Кроме того, там под кривой яблоней…
Он замолчал. Я знал, что отец имел в виду. Он не раз говорил мне, что под кривой яблоней в саду закопан горшок с золотыми монетами. Дед Александр во время Первой мировой добыл их где-то в Румынии. Об этом никто толком ничего не знал, но клад был, о нем рассказывали и отец, и его старший брат дядя Вася.
Дядя Вася Василием стал во время Финской войны, а до нее он был Макаром. Его призвали в армию, и он велел человеку, распоряжавшемуся призывом, записать его Василием.
— Не нравилось мне это имя, — сказал он мне. — Макар, который телят гонял. Василий солиднее.
Я пожал плечами. Лично мне мое имя нравилось.
— Так и Константин хорошее, — сказал дядя Вася. — Даже Дима. А Макар… — Он презрительно махнул рукой.
Дмитрий, кстати, был средним братом в их семье, пропал без вести под Кёнигсбергом.
Так вот, Василий, тогда еще Макар, выкопал горшок с монетами, стал ими хвастаться перед младшими братьями, и за этим занятием их застал батька.
— Выдрал как сидорову козу! — качнул крупной головой дядя Вася. — А клад снова закопал под кривой яблоней.
— Откуда вы знаете? — спросил я.
— Подсмотрел, — ухмыльнулся дядя Вася. — В деревне от пацанов трудно укрыться.
Я в деревне не жил, но ему поверил. От дяди Васи вообще было трудно скрыться. Во время войны он был разведчиком-диверсантом, на груди наград полный иконостас.
Сейчас он жил в Минске, его брат в Хадыженске, и клад, закопанный в Велине под кривой яблоней, мог стать добычей любого проходимца. Мы с отцом посмотрели друг на друга.
В Велин нужно было ехать незамедлительно.
7
Но сначала мы все же поехали на море, под Джубгу, где дядя Толя знал хорошее местечко.
— Народу никого, и пляж чистый, — подмигнул он мне. — Отдохнем как короли!
Бучинские заехали за нами на своей «Победе».
«Как мы здесь поместимся?» — подумал я, влезая в машину.
Кроме водителя, в ней сидели отец, мама, тетя Ядя, Оля и Галька. Багажник доверху забит продуктами, тетя Ядя здесь была верна себе. Мама свою сумку с продуктами держала на коленях.
— Как кильки в банке, — сказал дядя Толя, с трудом захлопнув дверь. — Надо было «Волгу» покупать.
— Долго ехать? — спросил отец.
Он сидел на сиденье рядом с водителем, ему было хорошо.
— Часа четыре, — завел мотор дядя Толя. — В горах дорога извилистая, лишь бы никого не укачало.
Я сидел, прижимаясь к упругому и одновременно мягкому бедру Оли. По румянцу на нежной щеке девушки было видно, что это ощущение ей тоже приятно. Но через полчаса мы оба к нему и привыкли, и я стал смотреть в окно.
До перевала дорога вилась серпантином. Склоны гор были укрыты призывно манящими густыми кустами. Казалось, что там свежо и прохладно, полно грибов и ягод, и если оказаться там вдвоем с Олей, я бы ее обязательно поцеловал. Девушка опять покраснела.
«Чувствует», — с удовлетворением подумал я.
— Костя, а где Шурик после университета будет работать? — спросила отца тетя Ядя. — Переехал бы сюда, устроился учителем в школе.
«Только этого мне не хватает! — подумал я. — И почему она спрашивает отца, а не меня?»
— Мы не против, — сказала мама.
— А я против, — шепнула мне в ухо Оля. — Лучше мне куда-нибудь переехать…
Я улыбнулся.
Сама Джубга произвела удручающее впечатление: ухабистые улицы, неказистые домишки, столовая в центре поселка гораздо грязнее тех, что я видел в Ганцевичах или Речице. Море в этот день штормило, и отдыхающие толпились как раз в столовой и вокруг нее.
— Мы здесь не останемся, — сказал Бучинский, поймав мой растерянный взгляд. — Километров десять осталось.
Мы размяли ноги, попили ситро, поглазели на неприкаянных курортников на пляже и снова полезли в машину.
На место стоянки приехали уже вечером. Палатки ставили дядя Толя и я, отец стоял в стороне и осматривал местность.
— Натягивай! — командовал Бучинский. — Вбивай колышек, да не здесь, а вон там! Держи, теперь я натягиваю!
С грехом пополам две палатки были установлены.
— Начальник! — кивнул на отца дядя Толя. — Но он таким всю жизнь был, даже в Ганцевичах, а там нам лет по двадцать пять было. Помню, Лида гвоздь вбивает, он стоит руки в боки. Ни разу молоток не держал.
Лида — это моя мама. И отец действительно никогда не брал в руки молоток, пилу или топор. Дрова пилили мы с мамой.
— Но я его все равно люблю, — посмотрел на меня Бучинский. — Хороший мужик.
Я пожал плечами.
— Ты тоже не большой любитель хозяйством заниматься, — сказала из-за палатки тетя Ядя. — Сколько раз просила калитку починить?
— Бабы! — подмигнул мне Бучинский. — Пошли вина выпьем.
Мне вина не хотелось, но я послушно пошел за дядей Толей. Похоже, он назначил меня помощником по хозяйственной части.
Утро разительно отличалось от вечера: стих шторм, ярко светило солнце, под ногами проминался выглаженный волнами песок. Подсоленные помидоры тоже были намного вкуснее.
Место, как и говорил дядя Толя, действительно было пустынное. В правую сторону от нас палатка с такими же, как и мы, дикарями, слева палатки стоят еще дальше.
Я сходил на разведку и узнал, что в дальних палатках разместились студенты-биологи, проходящие какую-то свою практику.
— Приходи вечером к костру, — сказала мне симпатичная блондинка. — Ты тоже студент?
— Из минского университета.
— А мы из краснодарского пединститута.
Я посмотрел на ребят, с подчеркнутым безразличием расхаживающих среди палаток. Похоже, гостю они не обрадовались. Девушек здесь было намного меньше, чем на филфаке.
— Приду, — кивнул я. — Домашнее вино пьете?
— Здесь все пьют, — засмеялась блондинка. — Если что, я за тебя заступлюсь.
— Ты здесь главная?
— Вроде того.
Я вернулся в свой лагерь, и ко мне сразу подскочила Оля.
— Ты куда ходил? — толкнула она меня двумя руками в грудь.
Я к толчкам привык, но все равно пошатнулся. Вроде и взглянуть не на что, а поди ж ты…
— Со студентами знакомился, позвали вечером на костер, — сказал я.
— Меня возьмешь?
Это была хорошая мысль. С девушкой меня там примут совсем по-другому.
— Возьму.
Оля подпрыгнула и с визгом бросилась в море. Плавала она, кстати, плохо, барахталась рядом с берегом.
А я поплыл к камням, на которых пенились волны. Когда волна легонько подхватила меня и с грохотом швырнула на камни, я понял, что сейчас придется бороться за жизнь по-настоящему. С берега волны казались маленькими, здесь они были большими и свирепыми, как на картинах Айвазовского. Я пытался отплыть от камней, но вода, смешанная с песком, подхватывала меня и утаскивала назад. Я цеплялся за водоросли на камнях, судорожно хватал раскрытым ртом воздух, отплевываясь от воды, и все равно трепыхался на одном месте. Но вот самая большая волна пронесла меня над камнями и выбросила на глубину. Здесь уже не надо было бороться с волнами, и я медленно поплыл к берегу.
— Ты где так оцарапался? — с ужасом посмотрела на меня Оля.
Только сейчас я почувствовал, как саднят грудь, живот, руки и ноги.
— Там, — махнул я рукой.
В сторону камней мне даже не хотелось смотреть.
— К студентам не пойдем?
— Пойдем, — успокоил я ее.
Литровую бутылку вина, которую я принес, парни приняли на ура. В сопровождении Оли я для них сразу стал своим. А вот блондинка обиделась. Ее, кстати, звали Наташей.
— Испугался? — кивнула она на Олю и презрительно сморщилась.
— Почему? — спросил я.
— Потому, — отвернулась она от меня.
Всем своим видом девушка демонстрировала, что я ей не интересен.
«А с Наташками у меня так всегда, — подумал я. — Не мое имя».
Песни под гитару здесь были те же, что и у нас в Минске: «Милая моя, солнышко лесное…» и так далее. Оля их слушала затаив дыхание.
— Нравится? — толкнул я ее плечом.
— Очень… — прошептала она.
«Пропала девушка», — подумал я.
В свой лагерь мы пришли уже за полночь.
— Ты где шлялась? — донесся из палатки Бучинских голос тети Яди. — Из-за тебя заснуть не могу…
— Она больше не будет, — сказал я, укладываясь рядом с храпящим отцом.
Какое-то время мама с дочкой шепотом переругивались. Моя мама тоже не спала, но молчала.
«Утро вечера мудренее», — подумал я, проваливаясь в сон.
8
В нашей стране в августе месяце на поездах ездят только сумасшедшие. И это в полной мере относилось к нам с отцом.
Самая маленькая очередь в железнодорожную кассу была в Хадыженске, но там и станция маленькая. А вот в Харькове, где мы пересаживались в поезд, идущий до Гомеля, очередь была громадная. И злобная. Люди в ней стояли подолгу, билеты продавались только на проходящие поезда, и на каждого чужака здесь смотрели как на врага народа. Несколько часов мы с отцом сменяли друг друга. Я вроде привык к толчкам и тычкам на борцовском ковре, но здесь была другая борьба, я проигрывал по очкам даже женщинам. Самые ожесточенные схватки происходили у окошка кассы, отец меня к ней не подпустил.