— Последние вырвал! — показал он мне билеты. — Одна тетка чуть мне руку не вывернула. Поезд через три часа.
Мы перекусили в привокзальном буфете и вышли на перрон.
— Куда они все едут? — спросил я.
— Как куда? — удивился отец. — В отпуск, из отпуска, родных навестить. Нам в Велин надо.
Да, всем куда-то было надо.
— У тебя в Велине кто-нибудь остался?
— Из родни никого, одни соседи Батяновы. Им и наша хата досталась. Хадоска продала.
— Сама в Речицу уехала?
— Да, вышла замуж за Ефима, тоже Кожедуба, и переехала в Речицу. Помнишь их дом возле базара?
— Помню.
В Речице к тетке Хадоске мы ходили в гости по праздникам — на Пасху, Рождество, иногда на майские. Хадоска и Ефим были верующие, годовщину Великой Октябрьской социалистической революции не отмечали, как и Первомай и 8 Марта. Исключение составлял День Победы.
Дом у них был большой, крепкий, точно такой, как у соседей-евреев. В Речице, в отличие от Ганцевич и Новогрудка, жило много евреев, в моем классе их была почти половина. За одной партой я сидел с Беллой Каганович, а дружил с Фимой Финкельштейном. Но дружил только потому, что ходил с ним в изостудию при Доме пионеров. Я рисовал Днепр во время разлива, а Фима вазы с цветами и натюрморты. Фима, кстати, жил недалеко от бабы Хадоски.
— В Речице остановимся у Хадоски? — спросил я отца.
— Конечно, — кивнул он. — Я схожу к нефтяникам, потом поедем в Велин.
Какое-то время отец работал главным бухгалтером управления «Речицанефть». Я гордился, что недалеко от нашей Речицы добывают нефть, ну и заодно тем, что отец к этому был причастен. Хотя главной ценностью города, без сомнения, была река. У меня вообще начинало сосать под ложечкой от вида любой реки, не говоря уж о Днепре.
«Интересно, у деда Ефима удочки есть? — подумал я. — Ружье он мне когда-то показывал, а вот удочек не помню».
— Старые уже оба, — вздохнул отец. — Я и еду туда, чтоб повидаться…
Он не договорил, но я его понял.
Меня самого Велин интересовал совсем по другим причинам, однако я никому об этом не говорил. Не пришло еще время.
— Откуда твой отец пришел в Велин? — спросил я.
— Из села Радуль на Украине. Но там ведь все рядом, на одной реке живем.
— Кто живет?
— Мы, — удивленно посмотрел на меня отец. — Украинцы, белорусы и русские. Днепр — наша общая река. От Радуля до Велина километров пятьдесят, не больше.
Позже я посмотрел местонахождение своей прародины по карте. Действительно, там все было рядом, Белоруссия на правом берегу Днепра, Украина на левом.
— А чем дед занимался? — спросил я.
— Пилил бревна на доски. Есть такая вертикальная пила, к ней высокие козлы. Один пильщик стоит сверху, второй снизу, и распиливают бревно. У них целая бригада была.
— Там и женился на бабе Анне?
— Сначала он женился на Татьяне, но та вскоре умерла. И он присмотрел девушку в Теребеевке. Выходи, говорит, за меня замуж, у меня две лавки.
— Какие еще лавки?
— В лавках тогда торговали. Она и поверила, что у него много денег. Привел молодую жену в хату, а там ничего нет. Она спрашивает: «Где же твои лавки?» Александр сел на лавку возле стены — вот одна лавка, перешел на лавку возле печи — это вторая.
— И она не сбежала от него?
— Наверное, он показал ей кое-что, — усмехнулся отец. — Твой дед был не простой мужик.
Об этом же мне сказала Ульяна из Теребежова, но одно дело — Ульяна, совсем другое — отец.
— Колдун?
— Знахарь, — поправил меня отец. — Хочешь, расскажу историю?
— Давай.
9
Александр отправился в город за мукой, крупами, солью и спичками. До города было двадцать километров, и он вышел засветло. В поясе у него была спрятана золотая монета. В городе он обычно заходил к знакомому еврею, жившему рядом с базаром, менял золото на бумажные деньги и покупал на базаре и в магазинах все необходимое.
На попутки Александр не надеялся, по их дороге машины ездили редко. «До обеда дойду», — думал он.
Примерно через час он вошел в деревеньку Волпа хат на тридцать. «Меньше, чем наш Велин», — прикинул он.
Солнце уже поднялось над верхушками деревьев. От быстрой ходьбы во рту пересохло. В распахнутом окне одной из хат он увидел девушку, которая, прислонив руку козырьком ко лбу, смотрела на улицу.
— Вынеси, милая, кружку воды, — остановился он возле хаты.
— У меня, дяденька, ноги не ходят, — сказала девушка. — Зайдите в хату и попейте, ведро с водой на лавке в сенях.
Он зашел в темные сени, с наслаждением выпил кружку холодной воды. Заломило в зубах.
— А что ж ты не ходишь? — спросил он из сеней.
— С детства, — донеслось из комнаты. — Доктор сказал, очень тяжелая болезнь. Забыла, как называется.
Голос девушки был приятный. Александр вошел в комнату.
— Паралич? — спросил он.
— Наверное, — пожала плечами девушка.
— Как тебя зовут?
— Надя.
— Как мою маму.
Александр огляделся. В хате было чисто, пахло толченой бульбой.
— Родители на работе?
— Батька пасет коров, мати в поле.
— Вылечиться не хочешь?
— Меня уж лечили доктора, — усмехнулась девушка. — Возили в город, брали анализы, простукивали позвоночник. Вон какие тонкие ноги. — Она приподняла подол юбки.
Но Александр на ноги смотреть не стал. Он уставился в ясные глаза девушки.
— А если попробуем? — чуть хриплым голосом произнес он. — Хуже ведь не станет.
Девушка неопределенно пожала плечами.
— Значит, так, — как о чем-то решенном сказал Александр. — На обратном пути я зайду к вам и поговорю с батькой. Деньги мне не нужны. А на ноги я тебя поставлю, чуешь, Надея?
— Чую, — прошептала девушка.
— Не опускай руки, Надея, — взял он ее за плечи и встряхнул. — В Господа веруешь?
— Верую…
— Вот и хорошо. Вечером ждите.
На обратном пути Александр зашел в деревню и переговорил с Николаем, отцом Нади. Тот недоверчиво слушал, потом кивнул — приходи.
— Надолго? — спросил он.
— На три дня, — сказал Александр. — Если все добре пойдет, еще на три. Спать буду на сене. Никому не говори ничего. У тебя стрыечные братья есть?
— Есть.
— Вот и договорились, я твой троюродный брат. Хорошая у тебя дочка, нельзя, чтоб не ходила.
Мать, подслушивавшая их разговор из кухни, заплакала в голос. Надя, сидевшая с ними рядом, побледнела.
— Молчать! — приказал Александр.
Все-таки он две войны прошел — мировую и Гражданскую. А там не только командовать приходилось.
Из Велина Александр принес в мешке пучки высушенных трав. Их он собирал на Купалье в лесу и на болотных выспах. Там же лежали шматок сала и каравай хлеба. Мария, мать Нади, по утрам ставила перед ним миску сваренной капусты или щавеля, но Александр ел мало и неохотно: во время зашептывания лучше быть голодным.
Как делать отвары из трав, он подсмотрел еще подростком у бабы Ганны. Она же научила его заговорам. Но о том, что его слово вещее, он узнал только на войне. Взрывной волной контузило его однополчанина Мишку Сыча. Врач из санчасти какое-то время повозился с ним, потом махнул рукой — скоро кончится. Александр выволок товарища на воздух, положил под дубом и стал шептать. Хорошо, была ночь и никто ничего не видел. Мишка ожил. Его отправили за линию фронта в госпиталь, а Александр стал воевать дальше.
Следующим он отшептал утопленника, и это уже на глазах других солдат. Солдат пошел под воду на переправе, его вытащили, но он уже не дышал.
— А ну, расступись! — скомандовал Александр.
Он наклонился над утопленником, положил ему на грудь руки и несколько раз сильно надавил. Но главное, он прошептал слова заклятия, которых никто не расслышал. Изо рта солдата потекла вода, он закашлялся и открыл мутные глаза.
— Молодец! — похлопал Александра по плечу подпоручик Ситников. — Пойдем, налью боевые сто пятьдесят. Врачевать где учился?
— Нигде, — пожал тот плечами.
— Ну, не хочешь говорить, не надо, но я в этом кое-что понимаю. Откуда родом?
— С Полесья.
— Там колдунов много, — кивнул Ситников. — А ведьм еще больше. Признавайся, бабка ведьмой была?
— Ворожеей! — засмеялся Александр.
…В Волпу Александр приходил три раза. В последний раз Надя уже приподнялась со стула ему навстречу.
— Сиди! — остановил ее Александр. — На третий день сама встанешь и принесешь мне воды. Ведро на лавке стоит?
— Стоит, — засмеялась девушка. — Батька уже три раза в церкви свечку святому Миколе ставил.
— А святому Александру?
— Разве есть такой?
— Целых два — благоверный князь Александр Невский и преподобный Александр Свирский. Мой Александр Невский.
— Я батьке скажу. — Надя отчего-то покраснела.
На третий день она действительно встала и, держась за спинку стула, сделала первый шаг. Мария вскрикнула и подхватила ее под руку.
— Нехай сама, — сказал Александр. — Теперь уж она все будет делать сама…
Его вдруг охватила слабость, и он тяжело опустился на лавку, стоящую у стены. После заговаривания он приходил в себя несколько дней.
Николай взял у соседа коня и сам отвез Александра в Велин, укрыв его кожухом. Там он сгрузил с телеги пару мешков бульбы, свиной окорок, несколько кругов колбасы, еще что-то в узелках. Ни он, ни Александр о деньгах не вспоминали.
— Оставь себе кожух на память, — сказал Николай, прощаясь. — Добрый кожух, с Карпат мне привезли. Будешь проходить мимо нашей хаты, обязательно загляни. Я добрый самогон заказал.
Александр кивнул. Говорить сейчас ему ни о чем не хотелось.
10
В Велине отец первым делом привел меня в хату Батяновых. Там переполошились, Валентина, хозяйка, не знала, куда усадить гостей, дочка стала поспешно собирать на стол.
— Костя, что ж ты не предупредил? — суетилась хозяйка. — У меня и вина нет…
— У нас все с собой, — сказал отец, выставляя бутылку водки на стол.
В Речице мы купили выпивку, закуску, банку черной краски и кисть. Если бы нефтяники не дали нам машину, в автобусе мы бы намучились, тяжелую сумку приходилось тащить вдвоем.