— Татьяна работает? — кивнул в сторону кухни отец, где гремела посудой дочка.
— Учительница. Павел, зять, бригадир в колхозе. Садись вот. — Она поставила на середину комнаты стул. — Намучились, пока доехали?
— Нас привезли, — махнул рукой отец. — Рассиживаться некогда, сейчас пойдем на кладбище. Потом вернемся к вам и посидим. Могилу найти можно?
— Можно…
Валентина хотела что-то добавить, но промолчала.
Кладбище было рядом с деревней. Высокий берег реки, песчаник, старые сосны, березы и ивы над могилами.
«Хорошее место, — вдруг подумал я. — Сухо, просторно, ласточки-береговушки летают…»
Я счищал наждачной бумагой ржавчину с металлической ограды вокруг могилы, отец красил. Брызги летели во все стороны, и какой-то мужик, подошедший к нам, отобрал у него кисть. Отец не возражал, руководить ему было гораздо легче, чем красить.
— А тут вашего батьку помнят, — сказал мужик. — Некоторые боялись…
— А чего бояться? — удивился отец. — Он многих от тяжелых болезней вылечил. Помнишь, пастуха громом стукнуло? Он отшептал.
— Молнией, — поправил его мужик. — Гром гремит, а бьет молния. Конечно, помню. И как помирал во время схода, тоже помню. Твоего сына как зовут?
Он внимательно посмотрел на меня. Мне стало неуютно.
— Александром, — сказал отец. — Александр, внук Александра.
— Вот я и говорю… — отчего-то смутился мужик.
— Как дед помирал? — спросил я.
— Обыкновенно, — хмыкнул отец. — Что тогда было, перед самой войной?
— Вручали колхозу акт на бессрочное пользование землей, — тоже хмыкнул мужик. — На словах нам ее отдавали, а на деле…
— Ты тень на плетень не наводи, — перебил его отец. — Не какому-то пану землю отдавали, а всем беднякам, твоему батьке, между прочим, тоже.
— А ваш батька в колхоз вступать не захотел, — усмехнулся мужик. — Все в бывшей церкви собрались, произносят речи, и вдруг Бенчук прибегает — Александр помер!
— Исак Бенчук? — спросил отец.
— Конечно, Исак, сосед. Он был в городе, на собрание опоздал, и твоя мать сказала ему, что Александр лег помирать. Три дня велел в землю не закапывать.
— Притворился? — вмешался я.
Я уже давно не счищал ржавчину, мужик тоже перестал водить по ограде кистью.
— На третий только день ожил, — сказал отец. — Ему искусственное дыхание делают, а он лежит как мертвый. Мать плачет, мы тоже сидим по лавкам, носами шмыгаем. И главное — не дышит!
— Потому и боялись его, что не знали, на что он способен, — сказал мужик. — Вот и день такой выбрал…
— Да, в колхоз он вступать не хотел, — согласился отец. — Лучше, говорит, помру, чем вступлю. За это его и посадили.
— В тюрьму? — спросил я.
— При КПЗ было хозяйство в деревне Хальч, и он кормил там свиней. Вроде сидит, а вроде и не сидит. Злостный враг коллективизации, одним словом. Через полгода отпустили.
— А в тот день у него был летаргический сон? — показал я свои знания в медицине.
— Может, и летаргический, — почесал затылок отец. — Говорю же — никто его не понимал.
— И боялись, — подтвердил мужик.
— Ладно, Петро, — сказал отец, — ты всегда пёр против течения. В партию не восстановился?
— Нет, — сказал мужик. — В колхозе работаю.
Оказывается, они хорошо друг друга знали, отец и мужик.
Мы снова принялись красить.
«Так дед лечил или колдовал?» — подумал я, зачищая столбик.
— Лечил, — сказал отец.
— Колдовал, — возразил Петр.
«Да у них тут как в “Тихом Доне” Шолохова, — усмехнулся я про себя. — Все друг с другом воюют».
— Уже не с кем воевать, — в последний раз провел кистью по ограде мужик. — Таких, как ваш дед, не осталось. Камень был, а не человек. Ни сдвинуть, ни перенести в другое место. Не, больше нема таких. Может, вот внук Александра… — Мужик кивнул на меня.
Мне снова стало не по себе.
— А что внук, — сказал отец, — в институте учится. Раз в полгода приезжает. А здесь вообще в первый раз. У них своя жизнь.
— Это правда, — согласился с ним Петр. — Мой тоже… — Он тяжело вздохнул.
Мы собрали инструменты, тряпки, обрывки наждачной бумаги. Ограда стала выглядеть более-менее прилично. На могильном столбике надписи: «Кожедуб Александр Минович, умер в 1944 г.», «Кожедуб Анна Никитична». Их бы надо подновить, но купить белую краску мы не догадались.
— И так хорошо, — сказал отец. — Теперь к Батяновым. Ты подойдешь?
— У меня дела, — сказал Петр.
— Как хочешь, — с удовлетворением осмотрел кладбище отец. — Вот здесь и я буду лежать. Чуешь, сын?
Я ничего не ответил. Думать о подобных вещах мне еще было рано.
11
В хате Батяновых все уже было готово к приходу гостей. Посередине большой комнаты стоял заставленный мисками и тарелками стол, на почетном месте бутылка водки отца. Возле стола три стула.
— А Татьяна? — спросил хозяйку отец.
— Ей в школу надо, — виновато сказала Валентина.
Еда была незамысловатая: бульба, сало, кислые огурцы и капуста.
— На плите курица доваривается, — кивнула в сторону кухни хозяйка. — Таня сейчас подаст.
«Курицу небось только что зарезали», — подумал я.
Мы сели, выпили, закусили. Самая вкусная была курица. Я сидел рядом с Таней.
— На кого учишься? — спросила она.
— Филолог.
Мне хотелось сказать, что буду фольклористом, но здесь, на родине отца, это слово, как ни странно, было неуместным.
— Приезжай после окончания к нам, — сказала с усмешкой Татьяна. — Вместе будем работать.
— Он в Минске останется, — заявил отец.
Как всегда, он лучше меня знал, где я буду жить и чем заниматься.
— Молодежь не хочет оставаться в деревне, — согласилась с ним хозяйка. — Что мы здесь видели? До сих пор себе не прощу, что не уехала в Речицу или Лоев.
«А река? — подумал я. — Такой нигде больше нет».
— Пойдем посмотрим наш сад, — поднялся из-за стола отец. — Яблони еще остались?
— Несколько осталось, — тоже поднялась со стула Валентина. — В прошлом году хороший урожай был.
Мы вышли из хаты. За оградой я увидел несколько сельчан, в основном женщин. Все они смотрели на меня. Одна девочка выглянула из-за юбки матери и тут же спряталась.
— Что это они собрались? — спросил я отца.
— На тебя посмотреть, — ответил он. — Ты же внук Александра.
Для него подобный интерес жителей Велина к моей персоне был обычным делом. Для меня — нет.
Мы прошли на огород.
— Видишь яблони? — показал рукой отец. — Вон под той кривой яблоней он и закопан.
Дерево не было похоже на все остальные. В полуметре от земли ствол яблони искривлялся, и казалось, что она опиралась об нее ветвями. Одна такая яблоня была в нашем саду в Ганцевичах. Она называлась медовка, и ее плоды действительно будто бы наливались медом. Даже по форме они отличались от обычных яблок, были похожи на маленькие дыньки.
— Какой сорт яблони? — спросил я.
— Не знаю, — пожал плечами отец. — Хорошо, что не спилили. В любой момент можно выкопать.
— Что?
— Клад! — Отец посмотрел на меня как на идиота.
Я ничего не сказал и медленно направился в конец огорода, который заканчивался обрывом. Я подошел к нему — и застыл.
Передо мной лежал огромный простор, заполненный водой и светом. Два почти одинаковых рукава реки огибали довольно большой остров, заросший лозняком. За ним рукава смыкались, и дальше река устремлялась на юг мощным потоком. Поверхность воды играла на солнце, покрывалась рябью под порывами ветра, и казалось, что в ее толще мерцают серебряные бока крупных язей.
Под самыми ногами укрывалась от ветра большая заводь, сплошь затянутая желтыми кувшинками. На темной воде они были похожи на солнечные зайчики. Мне захотелось скатиться по обрыву к воде и забросить между круглых листьев кувшинок червяка на крючке. Там обязательно должна стоять рыба, линь или карась, я даже видел цепочки медленно поднимающихся со дна пузырьков. А вон и остов старой лодки, на которой плавал когда-то мой дед…
— Он рыбу не ловил, — встал рядом со мной отец. — Не до рыбы нам было.
— Это же еда, — сказал я.
— Кто рыбу удит, тот хозяином не будет, — хмыкнул отец. — А на тот берег мы наперегонки плавали.
— Зачем?
— Просто так. На заливных лугах сено хорошее. Там же до самого леса луга.
Лес угадывался на горизонте темно-синей полоской. К нему петлял между луговых озер обсаженный старыми осокорями шлях.
— Красивое место, — сказал я и глубоко вдохнул настоянный на травах речной воздух.
— Тут всегда люди жили, — согласился со мной отец. — Это же Днепр.
Да, люди с самого начала селились по берегам больших и малых рек. И по ним же они уходили к далеким морям.
Оставалось выяснить, какая роль в земной жизни отводилась мольфарам, тож колдунам и знахарям.
Часть пятая
Долгиновский шлях
1
Стать фольклористом в традиционном понимании этого термина мне все же не удалось. На кафедре русской советской литературы, к которой относился отряд фольклористов во главе с Татьяной Николаевной Петровой, места в аспирантуру по специальности «фольклористика» не оказалось. Впрочем, на этой кафедре не брали аспирантов и по другим специальностям.
— А вы прикрепляйтесь к нам соискателем, — сказала мне Татьяна Николаевна. — Будете работать в деревне и одновременно готовиться к сдаче кандидатского минимума. Там всего два экзамена: марксистско-ленинская философия и специальность. Ваша дипломная работа — это практически готовая диссертация.
Мой диплом назывался «Каравайный обряд белорусского Полесья». Я хотел его назвать «Семиотические системы обрядов белорусского Полесья», но Татьяна Николаевна настояла, чтобы я ограничился каравайным обрядом.
— Во-первых, семиотика относится к языкознанию, — сказала она, — а во-вторых, рассмотрение обрядов под таким углом зрения — это уже докторская. Сначала нужно защитить кандидатскую. — Она неодобрительно посмотрела на меня из-под очков.