— Кого они здесь своими мини-юбками охмуряют? — спросил я Валеру. — Одни бабки кругом.
— Наверное, деда Ефима, — пропыхтел Валера.
Кроме магнитофона, в руках у него на шее болтались два фотоаппарата, а на плече сумка с объективами, блендами и прочей дребеденью. У меня в руках был блокнот для записей и шариковая ручка.
— Зачем тебе столько фотоаппаратов? — поинтересовался я.
— Для съемки.
— А съемки зачем?
— Я этим с первого класса занимаюсь, — серьезно сказал Валера. — Уже в двух международных конкурсах участвовал.
— Я тоже в школе марки собирал, — сказал я. — Была одна палестинская и несколько с портретами Гитлера. Но сейчас бросил.
— Я еще и радиоприемники собираю, — полушепотом сказал Валера. — Вечером дам Битлов послушать.
— Кого?
— Ансамбль «Битлз», сейчас самый известный в мире. Тебе какая музыка больше нравится — быстрая или медленная?
Я вспомнил танцульки в нашем новогрудском парке. Там больше скакали под быструю музыку.
— Быстрая, — сказал я.
— А мне медленная. Пришли, кажется.
Девушки поджидали нас у старой хаты за полусгнившим плетнем.
— Здесь, — сказала Светка. — Ну, кто у нас самый смелый?
Я безропотно шагнул в дыру, зиявшую в плетне вместо калитки.
5
Дед Ефим сидел на табуретке за пустым столом. Чувствовалось, он уже был извещен о приходе студентов.
— Кто такие? — строго спросил он.
Девушки стали выталкивать друг дружку вперед, и все равно первым перед его глазами предстал я.
— Студенты, — доложил я.
Дед, прищурив один глаз, оглядел сначала меня, затем девушек, прыскающих от смеха. Валера наводил на него объектив фотоаппарата от порога.
— Садись, — похлопал он рукой по табуретке, стоящей рядом. — Чего надоть?
Перебивая друг друга, мы сумбурно изложили суть своих ожиданий от носителей народной мудрости. Внятно это не получилось ни у меня, ни у девушек. Валера, исполняющий обязанности техника, отмалчивался.
— Песни? — разгладил белые с желтой полосой под носом усы дед Ефим. — И частушки?
— Можно сказки, — кивнул я.
Усы деда, кстати, были одного фасона с усами Валеры.
«Он тоже из Закарпатья?» — подумал я.
— Тутошний я, — сказал дед. — Теребежовский. Который уж год один живу. Померла Мария.
Воцарилась пауза, которую не решались прерывать ни я, ни девушки.
Валера водрузил на стол магнитофон и включил его.
— Готово? — шепотом спросил дед.
Валера кивнул.
Дед Ефим набрал в грудь воздуха, чуть откинулся назад и загорланил:
— Трам-та-ра-рам, Чапаев герой, за Родину, за Сталина, на бой, на бой, на бой!
«Трам-та-ра-рам» было самым известным на Руси ругательством, заканчивающимся словом «мать».
Светка с Ленкой подпрыгнули и выкатились за дверь. Ни одна из них не задела подругу рукой или ногой, а они у них были длинные.
Валера, в отличие от девушек, не суетился. Он щелкнул тумблером магнитофона, накрыл его крышкой, аккуратно положил в сумку и направился к двери.
— Ждем тебя на улице, — сказал он, не повернув головы.
— Куды это они? — спросил дед Ефим.
— Туды, — хмыкнул я.
— Ну и правильно, — тоже хмыкнул дед.
Он наклонился и достал из-под стола большую бутыль, до половины наполненную мутной жидкостью. Я в домашних напитках разбирался слабо, но сразу понял, что это самогон.
— Принеси стаканы, — кивнул в сторону буфета, похожего на комод, дед. — И хлеб с огурцом прихвати.
Я повиновался. Отчего-то я понимал, что прохожу обряд некой инициации, проще говоря, посвящения в фольклористы.
— Пятьдесят пять градусов, — сказал дед, наливая в стаканы. — Лучше тут ни у кого нема.
Я промолчал. Обряды дают результат только в том случае, если их выполнять неукоснительно и с глубокой верой в душе.
— Кто такой Ленин, знаешь? — спросил дед, когда мы продышались.
Я в изумлении уставился на него. Ленина у нас знали даже грудные дети.
— Я его видел как тебя, — сказал дед. — Слабо выступал.
— Где?! — чуть не подавился я хлебом.
— В Петрограде, — снова налил в стаканы дед Ефим. — Революция началась, а я матрос на линкоре. К нам и император приезжал, и великий князь. Но лучше всех выступал Керенский. От это оратор! Как выступит, матросы его качать рвутся! А Ленин картавый. Правильно говорил: долой войну, власть народу, земля крестьянам, экспроприация, шаг вперед, два назад… А Керенский лучше. Если б не сбёг, у нас бы и земля, и заводы… Ну, давай!
Мы чокнулись.
Несколько раз за окном показывалась физиономия Валеры с вопросительно обвисшими усами. Я его не замечал.
— Чекають? — показал пальцем в окно дед.
Я пожал плечами.
— Ты заходи ко мне, — сказал дед Ефим. — Выпить уже нема с кем. Я тебе и про Ленина, и про Троцкого. Дзержинского бачив. Он из наших поляков, а они вредные…
— Песни надо записывать, — сказал я.
— Это вам бабы напоют, — махнул рукой дед. — Хоть бы ваша Вульяна, она богато песень знае.
— Какая Ульяна?
— Хозяйка ваша, — снова показал пальцем в окно дед. — Первая теребежовская певунья, хоть и молодая. Память добрая.
Он произнес «памьять».
Я пожал негнущуюся руку деда Ефима и вышел из хаты.
6
День за днем мы стали обходить здешних баб и записывать песни: купальские[1], зажиночные[2], кустовые[3], волочёбные[4]. Больше всего было свадебных песен, и знатоком их, как и говорил дед Ефим, была наша хозяйка.
— С детства пою, — объяснила она. — Взрослые сидят за столом, и я рядом, запоминаю. Баба Стэфа много песен знала и мама. Я уже вслед за ними. Моя Нинка не хочет запоминать.
— Кто? — спросил я.
— Дочка, пятый класс кончила. С батькой на Украину поехала, к его родне в гости. Уже третью неделю сижу одна, как кукушка…
Она быстро взглянула на Валеру и покраснела. Он этого взгляда не заметил.
Валеру вообще интересовала исключительно техника. Но это и хорошо. Без него мы бы вряд ли что-нибудь записали. У меня бы точно вся лента порвалась. У девиц и того хуже, они бы даже не смогли ее в магнитофон заправить.
— Тебе кто больше нравится — Светка или Ленка? — спросил я, наблюдая, как Валера перематывает ленту.
Тот, как обычно, не торопился с ответом — обдумывал, видимо. А что тут думать?
— Наташка, — сказал он.
У меня отвисла челюсть.
— Какая еще Наташка?
— Кожура.
Наташка и Анька Ковалёва жили по соседству с нашими девицами. Эти еще выше ростом, чем Светка с Ленкой.
— Молодец… — уважительно покачал я головой. — Она хоть знает об этом?
— Конечно, — пожал плечами Валера. — Осенью замуж собирается, но мы этого не допустим. Сами возьмем.
А жизнь-то, оказывается, бурлит. Одного меня нет в этом потоке.
— А как же Людмила? — почесал я затылок.
Людмила была аспиранткой, которую назначили руководителем нашей практики. Первые два дня она пряталась от нас, потом все же вышла на улицу. Валера принялся ее обучать работать с магнитофоном, но оказалось, что ей этого не надо.
— Я же руководитель! — сказала она.
— Ладно, — согласился Валера, — магнитофон мы включим сами. Но ты чем будешь заниматься?
Люда была аспиранткой, но по виду она мало отличалась от наших девушек.
— Наблюдать, направлять и проверять.
«Ишь ты, — подумал я, — а ее не зря взяли в аспирантки».
Так вот, взгляды Ульяны и Людмилы, которыми они одарили Валеру, были одинаковы. Во всяком случае, на себе таких взглядов я еще не ощущал. А хотелось бы.
— Между прочим, я кандидат в мастера спорта по фехтованию, — сказала, слегка покраснев, Людмила. — Могу магнитофон носить.
— Ты и в самом деле кандидат?
Я смотрел на девушку во все глаза.
— Можем левой рукой побороться, — протянула мне руку Людмила. — Я почти всех наших ребят побеждала.
— Шпажистка? — спросил Валера.
— Рапиристка.
Я хоть и занимался полгода вольной борьбой, от соперничества отказался. Пусть Валера борется, он в своем Рахове штангой занимался. Да и смотрят на него, а не на меня.
— Вы тут боритесь, — сказал я, — а я к деду Ефиму. Он мне про Троцкого обещал рассказать.
— Старый коммунист? — спросила Людмила.
— Революцию в Петрограде совершал. Но насчет коммуниста я не уверен…
— Матерщинник он, а не коммунист! — заржал Валера. — Думаю, и про Петроград врет.
7
У деда Ефима я проходил курс молодого бойца.
Бутыль с самогоном у нас на столе стояла больше для вида. Дед уже не мог пить эту гарь, я еще не умел. Выпивали по глотку в час, и ладно.
— Еще не женишься? — спросил дед, когда я устроился за столом.
— Только первый курс закончил, — сказал я. — В этом возрасте еще не женятся.
— Сколько тебе годов?
— В сентябре будет восемнадцать.
— Ну, может, еще и рано, — вздохнул дед. — А я женился сразу после революции.
— Февральской или Октябрьской? — уточнил я.
— Революция у нас была одна — в феврале семнадцатого года, — пристально посмотрел на меня дед Ефим.
Оказалось, ему было не девяносто лет, а всего лишь семьдесят пять. Для меня обе цифры были в равной степени запредельны, и я не придал им большого значения. А дед решил расставить все по местам.
— Я девяносто пятого года рождения, — поднял он вверх крючковатый указательный палец правой руки. — Сейчас какой у нас год?
— Семидесятый.
— Вот и считай.
— Семьдесят пять, — согласился я.
— До таких годов у нас Теребежове никто из мужиков не дожил, — приосанился дед. — И в соседних деревнях нету. Повыбило в войнах мужиков, что в городе, что в деревне. Вот был у нас дед Сашка, тот еще с турками воевал. При царе Миротворце в рекруты забрили.
— При Александре Третьем?! — удивился я.
— Ну да, Александре. И он тоже Александр, а у нас его все звали Сашкой. Так ему точно девяносто годов было, даже больше. С турецкой войны шашку привез. Чуть что не по нем — сразу за шашку хватался. Но никого не зарубил, мирный был дед. Ваша Ульяна его правнучка. Или праправнучка, я в родстве уже стал путаться. У самого ведь никого не осталось.