— А мы в Минск не ездим, — сказала мне завуч Марья Сергеевна, когда я ей поведал о необходимости работы в библиотеке и сдачи кандидатского минимума. — Магазин и в Долгиново есть, это ближе, чем Плещеницы.
Я понял, что мои научные устремления никому в Крайске не интересны.
— Жить будете у бабы Зоси, — добавила Марья Сергеевна. — Во-первых, это рядом со школой, во-вторых, тридцать рублей в месяц за проживание и стол, а в-третьих, она берет на постой только мужчин.
— Почему? — поинтересовался я.
— Не знаю, — усмехнулась Марья Сергеевна.
В ее усмешке я уловил очередной подвох, но заморачиваться не стал. Пусть все идет своим чередом.
Баба Зося оказалась крепкой старухой с простым лицом селянки, обмануть которую не смог бы никто. Все в ее облике было округлым — фигура, лицо, слова. Хата, и та показалась мне без углов.
— Девка есть? — спросила баба Зося, как только я вошел в хату.
— Нет, — сказал я.
— И не надо, — кивнула она. — У меня никто до себя девок не водил, все к ним ходили.
— Куда это — к ним? — не понял я.
— В ихнюю хату, — растолковала хозяйка. — Хлопец шукает, а девка до себя ведет. Мне такие не надо.
Я съездил в Минск, забрал у дяди Васи свои немногочисленные пожитки и стал обустраиваться в Крайске. Название деревни, кстати, понравилось всем моим друзьям, исключая девушек.
— Это куда ж тебя занесло? — спросила Ленка Кофман, тоже обустраивающаяся в новой семье. — Светка, например, рядом с Логойском обосновалась.
— В другом месте не было ставки физрука, — объяснил я. — Русистов в любой школе навалом, а вот физруков…
— Как был спортсмен, так и остался, — сказала Ленка. — Хуже физика.
— Что, непросто становиться Чижовой?
— А ты думал. У Вовки и мама профессорша.
— Ну, ты и сама адвокатская дочка.
— Мои в Киеве, а здесь Минск. Разница колоссальная.
Я не знал, в чем заключается эта разница, и спорить не стал. Со своей бы тьмутараканью разобраться.
Оказалось, что наш Крайск не только край света в этих местах, но и натуральное пограничье. До тридцать девятого года здесь проходила межа между Западной и Восточной Белоруссией.
— Крайск был под Советами, а Кобылье, что в трех километрах, уже Польша, — рассказала Марья Сергеевна. — Сейчас оно Первомайское.
— А как люди называют?
— Старики по-старому, а школьники Первомайским. Скоро сами разберетесь, что к чему.
Меня сделали классным руководителем восьмого «Б» класса, и я отправился в Первомайское знакомиться с родителями своих учеников. В качестве старожила меня сопровождал Станислав Казимирович Дубаневский, учитель белорусского языка и литературы.
Мы шли по главной улице села, и каждый встречный мужик здоровался с нами, снимая шапку.
— Добрый день, панове наставники! — сказал один из них.
— В Крайске со мной никто не здоровается, — посмотрел я на Дубаневского.
— Со мной тоже, — махнул тот рукой. — Тут еще помнят, кем был наставник при поляках.
— Кем?
— Ну… Почти как председатель колхоза. У врача и учителя зарплата намного выше, чем у писаря в гмине. А тот тоже не последний человек.
— А сейчас?
— Едва хватает семью прокормить, — пренебрежительно махнул рукой Дубаневский. — Про лишний рубль на выпивку я и не говорю. У меня, кстати, есть…
Он многозначительно засунул руку в карман.
— В другой раз, — сказал я.
Я еще ни разу не получал зарплату и не знал, сколько и на что из нее будет уходить.
— Откуда они знают, что мы учителя? — спросил я, ответив на приветствие очередного встречного мужика.
— У тебя на лбу написано, — буркнул Станислав Казимирович.
У него отчего-то испортилось настроение.
Мы зашли в одну из хат. Нас попытались усадить за стол, но Дубаневский категорически отказался.
— С родителями учеников нельзя, — объяснил он мне, когда мы вышли на улицу. — Можно только с коллегами.
— Я спортсмен, — развел я руками. — Пять лет боролся.
— Подножки ставил? — прищурился тот. — До тебя хороший физрук был. Женатый, правда…
Сам Станислав Казимирович был женат на Олимпиаде Ивановне, тоже учительнице белорусского языка. Похоже, в этом статусе он себе не нравился точно так же, как прежний физрук.
Мы вернулись в Крайск, и ни один из сельчан, кто попался нам на глаза, с учителями не поздоровался. Разница между Западной и Восточной Белоруссией действительно существовала.
4
Начались школьные будни. Как я и предполагал, самым трудным в работе учителя было написание планов занятий. Они у меня занимали большую часть времени.
— Завучу еще больше писать приходится, — утешила меня Марья Сергеевна.
— А директору? — спросил я.
— У того вообще голова пухнет! — махнула она рукой.
Директором школы был Константин Иванович Знаткевич, высокий мужчина с вечно хмурым лицом. Он безвылазно сидел в своем кабинете, что-то записывал в общую тетрадь или звонил по телефону. Его дочка училась в десятом классе и, естественно, тянула на золотую медаль.
Я преподавал русский язык и литературу в восьмом и девятом классах и физкультуру в четвертых–шестых, меня проблемы выпускников волновали мало. В старших классах физкультуру вел Анатолий Борисович, муж Марьи Сергеевны. Одновременно он был военруком.
— Зря вам не дали десятый, — сказала Марья Сергеевна. — Вы недавно университет закончили, грамотный.
— А что такое? — удивился я.
— А кто будет выпускное сочинение проверять?
— Вы, — еще больше удивился я.
Марья Сергеевна тяжело вздохнула.
Скоро я понял преимущество физрука и военрука перед остальными учителями. У каждого из нас был свой кабинет, не считая спортзала. В моем кабинете, например, хранились сорок пар лыж, в кабинете военрука — малокалиберные винтовки. Стало быть, каждый из кабинетов закрывался на ключ, который никому нельзя было доверить.
По расписанию между третьим и пятым уроками у меня была форточка. Я сидел в своем кабинете на стуле и смотрел в окно. За ним была осень — с дождем, ветром и пустынным полем, сразу за которым начинался лес. По дороге, вымощенной булыжником, изредка проезжали грузовые машины.
В дверь осторожно постучали.
— Войдите, — сказал я и вместе со стулом отодвинулся от окна.
В кабинет зашел сначала Станислав Казимирович, затем учитель географии Петр Никодимович Белецкий. Географ был самый старый учитель в школе, работал в ней чуть ли не с довоенных времен.
— Можно? — спросил Станислав Казимирович.
— Конечно, — кивнул я.
— Дело до вас имеется, — сказал Дубаневский.
Я уже заметил горлышко бутылки плодово-ягодного вина, выглядывающее из его кармана, и понимал, что это за дело.
— Нет стакана, — сказал я.
— Есть, — вынул стакан из кармана географ.
— А директор? — спросил я.
— Уехал в район.
Я понял, что от дела не отвертеться, и запер входную дверь на ключ.
— Молодец! — сказал Дубаневский.
Он достал из одного кармана бутылку, из второго плавленый сырок.
— Знакомиться пришли, — объяснил цель своего визита географ.
— У меня пятым уроком физкультура в шестом классе, — сказал я.
— А мы вам не помешаем, — налил вино в стакан Дубаневский. — Я уже сказал Петру, что молодой учитель не пьет.
— И правильно делает, — взял в руки стакан Белецкий. — Это у нас, стариков, все кончилось, у них только начинается. Ну, будем!
Он выпил вино, даже не поморщившись. Дубаневский налил в стакан себе и тоже выпил не поморщившись. Из внутреннего кармана пиджака он достал перочинный нож и разделил сырок пополам.
— Добре! — сказал он, отдавая половину закуски географу.
— Лучше, чем у старого физрука, — согласился тот.
— Почему? — спросил я.
— Он тоже пил, надо было брать две бутылки, — объяснил географ. — Безбожник оказался.
— Кто?!
— Атеист! — поднял вверх указательный палец Дубаневский.
— Да, мы сразу не разглядели, — повинился Петр Никодимович. — Думали, выпивает, как все люди, к себе в физкультурницкую пускает. А он ограбил каплицу на кладбище, погрузил иконы в коляску мотоцикла и уехал.
Дубаневский долил остатки вина в стакан и засунул пустую бутылку к себе в карман.
— Чтоб улик не оставалось, — сказал он мне.
Я кивнул.
— Зосину гарь уже пробовал? — спросил меня Петр Никодимович.
— Нет, — сказал я.
Как раз сегодняшней ночью моя хозяйка гнала самогон. Об этом я узнал по запаху, из кухни просочившемуся в мою комнату и густо напитавшему подушку, одеяло и простыню. Впрочем, о самогоне я догадался неделю назад, когда обнаружил в корыте под лавкой брагу.
— Мы только ее продукцию и пьем, — сказал Дубаневский. — Рубль бутылка, дешевле, чем в магазине.
«А вино?» — подумал я и невольно покосился на его оттопыренный карман.
— Это по праздникам, — вздохнул Станислав Казимирович.
Грянул звонок.
— Вовремя управились, — поднялся со стула географ. — Пойду лоботрясов из шестого класса учить. Ни черта не хотят знать!
— А зачем им знать твою Америку? — ухмыльнулся Дубаневский. — Они моих Купалу с Коласом не знают, и то я молчу.
— Да, на белорусской мове уроки только мы с ним ведем, — сказал мне Петр Никодимович. — А школа ведь белорусская. Не хочет молодежь говорить на мове.
Физику, химию и математику в школе преподавали молодые учителя. Естественно, говорили они на русском языке.
Старые учителя разошлись по своим классам, я отправился в спортивный зал. Мне нравился запах дерева, смешанный с запахом юного пота, в нем было что-то природное. Гулко отдавался в пространстве зала топот детских ног, шлепались о маты тела, визжали девчонки, попадая мячом в баскетбольное кольцо. Ляжет снег, и мы отправимся на лыжах бороздить снежную целину в поле за школой.
Будни входили в наезженную колею.
5
С окрестностями Крайска я начал знакомиться с первых же дней.
— В нашем озере нельзя купаться, — сказал Коля Курач из восьмого класса, где я был классным руководителем.