— Почему?
Коля пожал плечами. При этом он не засмеялся, хотя при любом удобном случае хохотал как припадочный.
— Там водяник живет, — сказал Витя Сакович и тоже не засмеялся.
— Как озеро называется? — спросил я.
— Крещанка, — хором сказали ребята.
В первый же выходной день я отправился на Крещанку. Озеро было красивое. Со всех сторон его обжимал пестрый сентябрьский лес. Возле запруды удили рыбу двое ребятишек, при этом они больше глазели на меня, чем на поплавки.
— Что ловим? — спросил я.
— Карася, — сказал один.
— Окуня, — добавил второй.
— Щука есть?
— Есть! — обрадованно закивали оба.
— А это что? — показал я на развалины, подступающие к запруде.
— Панский фольварок, — сказал мальчик, который ловил карася. — Из него кирпичи на хаты берут.
— Не на хаты, а печи делать, — поправил его напарник. — Кирпичей уже почти не осталось.
Вода у запруды была красноватого цвета, видимо от тех же кирпичей. Озеро уже почти очистилось от ряски. На середине я заметил пару кружков, поставленных на щуку. А вон и лодка под нависающими над водой кустами. Значит, тот, кто поставил кружки, как-то договаривается с водяником.
— Купаетесь? — спросил я рыболовов.
— Не, — завертели они головой.
— Почему?
Оба, не отвечая, уставились на поплавки.
Я оставил ребят в покое и пошел лесом вокруг озера. Лес был еще полон листвы, в кустах боярышника посвистывала какая-то птица, на одном из поваленных деревьев было полно опят. В озере рыба, размышлял я, в лесу грибы — отчего не жить?
Пригревало неяркое солнце. Я остановился у березки, что росла особняком на пригорке, сел на траву, прислонившись к стволу спиной, и закрыл глаза.
Проснулся я от ощущения, что кто-то в упор смотрит на меня. Солнце уже спряталось за верхушками деревьев, в лесу стало темно. И из этой темноты на меня пристально смотрели.
— Кто там? — негромко спросил я.
Лес молчал. Я поднялся и растер руками занемевшие ноги.
«Минуточку! — оглянулся я по сторонам. — Я ведь присел передохнуть на той стороне озера… И березка не та…»
Если быть точным, березки не было вовсе. Я стоял между густых елей неподалеку от развалин. Ребят у запруды тоже не было. Я отчетливо вспомнил, что сел под березой вон на том берегу, а это полкилометра отсюда, не меньше.
Мне стало не по себе. Недаром говорили, что здесь никто не купается. Рыбу, наверное, тоже не все ловят. И в лес мало кто ходит.
Я снова оглянулся по сторонам и повернулся лицом к чащобе. Оттуда уже никто не смотрел, я это отчетливо почувствовал.
Все это можно было бы легко объяснить, если бы я, предположим, выпил кружку самогона бабы Зоси или хотя бы стакан плодово-ягодного вина. Но я не пил! А лес стоял вполне обычный, с дубами, соснами и, конечно, березами…
— Хорошие здесь леса? — спросил я дома бабу Зосю.
— Тут уже настоящий лес начинается, — сказала она. — Сосны с небом говорят, а грибы бочками солят. Но я не солю.
— Почему?
— Часу нема.
Она тоже что-то недоговаривала.
— Не боитесь ходить в лес? — продолжал я допытываться.
— А кого мне бояться?
— Волков, например.
— Они сюда редко приходят. Прошлый год в Задроздье были.
— Лесовик не кружит грибников?
— Только чужих, — махнула рукой баба Зося. — Своих он не трогает.
«Лесовик, стало быть, в лесу имеется», — подумал я.
— Конечно, — кивнула она. — Что за лес без хозяина? Там ведь полно всего, пригляд нужен. Наши лесники только пить умеют.
Как раз вчера два лесника заходили к бабе Зосе за гарью, купили четыре бутылки. А перед ними участковый за теми же двумя литрами. Но он денег не платил, это была его ежемесячная доля. Учителей, кстати, я здесь ни разу не видел. Меня боятся? Или что-то другое?
— Учителя до магазина ходят, — сказала баба Зося. — А твоя кружка стоит в шкафчике. Если захочешь, пей.
Я знал, что в шкафчике стоит полная литровая кружка самогона. Но мне продукция бабы Зоси, как и деда Ефима из Теребежова, не нравилась. Не дорос, видимо.
— Привыкнешь, — сказала хозяйка. — Еще и женишься у нас. Глянь, какие девки в школе хорошие.
— Учительницы?
— Зачем? — удивилась баба Зося. — Школьницы, прямо с шестого класса выбирай любую.
— Детей?! — тоже удивился я.
— А ты что, не знаешь? — усмехнулась баба Зося. — Стукнешь пилоткой, не повалится — можно брать.
В принципе мне нравился солдатский юмор бабы Зоси. Он в чем-то перекликался с полешукской мудростью деда Ефима. Впрочем, глядя на некоторых своих учениц, я понимал, что повалится скорее тот, кто этой самой пилоткой размахнется.
— Рано мне еще жениться, — вздохнул я.
— А по мне — в самый раз, — тоже вздохнула баба Зося.
Налицо был извечный конфликт поколений: старики не понимали молодых, те в свою очередь ни в грош не ставили ветеранов.
«Ничего, как-нибудь договоримся, — подумал я. — А в лес одному лучше не соваться».
Впрочем, поход в лес у меня не стоял первым номером на повестке дня. Были дела важнее.
6
— Сегодня поеду в местечко, — сказал я Пете, сыну бабы Зоси. — Велосипед можно взять?
— Бери, — разрешил Петя. — Если хочешь, могу на тракторе подбросить.
— Не надо, — отказался я. — Погода хорошая, прокачусь на велике. До местечка по шоссе ехать?
— Другой дороги нету, — хмыкнул Петя. — Главное, много не пить.
Сам он порой вываливался из трактора, приехав с работы домой. Но здесь его поджидала Тамара, жена. Она принимала супруга в свои объятия, перемежая увещевания тумаками. Он их терпеливо сносил. Трое детей-погодков не давали возможности отмахнуться.
Моей подругой была младшая дочка, Маня. В школу она еще не ходила и всякий раз прибегала в хату, когда я был дома. Их квартира в двухэтажном колхозном доме была неподалеку.
— Немец, ходи, сала дам! — кричала баба Зося.
Девочка подходила и протягивала руку. Баба вкладывала в нее приличный кусок сала.
— Еще? — спрашивала она.
Ребенок протягивал вторую руку. Так она и ходила, откусывая то с одной, то с другой руки.
Немцем баба Зося называла ее из-за того, что внучка не говорила. Поначалу я считал ее немой, но вскоре оказалось, что внучка говорит, и очень даже неплохо.
— Почему не разговариваешь? — спросил я Маню, услышав, как она вскрикнула, гоняясь за кошкой.
— А зачем? — спросила она.
— Людям свойственно общаться между собой.
Маня пожала плечами, откусила от куска сала, зажатого в правой руке, и ушла на кухню к бабе.
Оттуда она внимательно следила за тем, что я делаю. Особый интерес вызывали тетради с диктантом, которые я проверял. Она переставала дышать, когда я ставил отметку, но никогда ничего не спрашивала. Видимо, вопросы к взрослым в ее голове еще не созрели. Честно говоря, мне это нравилось.
В местечке я хотел навестить книжный магазин.
— Мы в нем учебники с тетрадями покупаем, — сказала Марья Сергеевна. — Хороший магазин, даже шариковые ручки бывают.
Я подумал, что в таком магазине вполне могут оказаться и дефицитные книги. Чем черт не шутит!
— Книги по школьной программе есть в нашей библиотеке, — сказала Марья Сергеевна. — Там и Полевой стоит.
Видимо, это был ее любимый писатель. Я не стал говорить, что больше других мне нравится Хемингуэй.
До местечка я доехал часа за полтора. Первым, что бросилось в глаза, был большой костел из красного кирпича. Веранды ближайших к костелу домов украшало разноцветное стекло. «Хорошие были витражи в костеле», — подумал я.
В книжном магазине я купил новые романы Астуриаса, Амаду и Кортасара, а в довесок «Краткий философский словарь». Первым экзаменом по кандидатскому минимуму у меня стояла философия, и я об этом хорошо помнил.
«В принципе нужно было бы учебники по философии почитать, не говоря уж о первоисточниках, — подумал я. — Но до философии ли школьному физруку? Авось пронесет».
— Кто это к нам на ровере разъездился? — спросила одна из продавщиц.
Их в магазине было две, обе не старые.
Я сделал вид, что роюсь в книгах.
— Учитель из Крайска, — сказала вторая. — Говорят, умный.
Они захихикали.
«Это кто ж у них тут говорит? — подумал я. — Про меня только в Крайске знают. А здесь я вообще в первый раз».
— До него молодая учительница была, так она прямо заплакала, когда этот приехал, — продолжала докладывать та, что все знала.
— Почему? — застыла с раскрытым ртом напарница.
— Так она уже в Завишин перевелась! Так и будет без мужика куковать.
Оказывается, моя жизнь в этом глухом захолустье как под микроскопом. Здесь что, со спутника за мной следят?
Продавщицы заметили, что я прислушиваюсь к ним, и зашептались. В мою сторону они подчеркнуто не смотрели.
Я взял пакет с книгами и вышел из магазина. То, что обо мне все известно не только в Крайске, но и в не самом близком к нему местечке, обескураживало. До сегодняшнего дня о сарафанном радио я только слышал.
— Ну и черт с вами! — оглянулся я на магазин.
Одна из продавщиц через витринное стекло помахала мне рукой.
«А она ничего, — запоздало удивился я. — Надо будет еще раз приехать за книгами».
7
На экзамен по философии директор отпустил меня неохотно. Но это и понятно: во-первых, нужно перекраивать расписание уроков, а во-вторых, со временем подыскивать нового физрука, одновременно русиста. Специалисты, сдающие кандидатский минимум по философии, обычно в физруках не задерживались.
— И зачем вам все это? — спросил он, изучая вызов на экзамен, выданный мне в университете.
Вызов был отпечатан на бланке, на котором для важности были оттиснуты две печати.
— Что «это»? — усмехнулся я.
— Экзамены, хлопоты… Одна дорога полдня занимает.
Здесь он был прав, дорога в столицу неблизкая.
— Мольфары, — сказал я. — У меня диссертация по творчеству мольфаров.
— Вот, еще и диссертация, — пробурчал директор.