Слово «мольфар» его не удивило. Гораздо больше ему не нравилось слово «диссертация». Честно говоря, мне оно и самому не нравилось. Я еще не определился в выборе жизненного пути. Долгая и трудная стезя ученого, зачастую извилистая, как стежка в лесу, все же не была единственной. Больше всего мне хотелось писать рассказы, но я в этом никому не признавался, даже отцу. Я догадывался, что писательская профессия бухгалтеру может показаться несолидной.
— В понедельник у вас первый урок в каком классе? — спросил директор.
— В восьмом, — сказал я.
— Ну вот, ждем, — брезгливо отодвинул от себя мою бумагу Знаткевич. — Не опаздывайте.
Экзамен по марксистско-ленинской философии принимала комиссия во главе с деканом философского факультета Давидчуком.
За столом сидели трое представительных мужчин преклонного возраста и одна девушка, больше смахивающая на студентку, чем на преподавателя.
«А эта что здесь делает?» — подумал я.
Девушка усмехнулась.
— Готовы отвечать? — спросил председатель комиссии.
— Готов, — вздохнул я.
В билете я знал только ответ на вопрос о работе Фридриха Энгельса «О происхождении семьи, частной собственности и государства». Эта статья была единственная, доступная моему пониманию. Мысли остальных философов, включая Гегеля, Канта, Ницше и Шопенгауэра, были для меня недосягаемы. Особой заумностью отличалась книга философа Давидчука, в которую на всякий случай я заглянул вчера, но это было нормально — постулаты провинциальных философов должны ведь чем-то отличаться от мыслей классиков.
Однако поведать о своем исключительно положительном отношении к Фридриху Энгельсу мне не удалось.
— Давайте следующий вопрос, — поморщившись, сказал Давидчук. — Энгельса вы знаете в рамках школьной программы.
А вот следующим вопросом были теории и течения философской мысли в современном буржуазном обществе, и в них я действительно плавал. Как-то не дошел я до них в своем Крайске, открывая глаза тамошним детям на «Евгения Онегина» и «Войну и мир». Хотя приоритетной моей задачей было обучение детишек прыжкам через «козла».
Я что-то промычал об этих самых течениях, время от времени сталкиваясь с ироничным взглядом молодой преподавательницы. Мне было стыдно. Я должен был подготовиться к экзамену как следует хотя бы ради вот этих глаз.
— Достаточно, — сказал председатель комиссии. — Удовлетворительно. Надеюсь, у вас нет к нам вопросов?
— Нет, — сказал я.
— И у нас нет. Свободны.
Я вышел из аудитории и остановился у окна. За ним был вечерний Минск. В густеющем синем воздухе плавали большие снежинки. Изредка проезжали переполненные троллейбусы. Спешили к себе домой трудящиеся с сумками и авоськами в руках. Скоро Новый год.
— Не переживайте, — услышал я за спиной голос.
Это была преподавательница из экзаменационной комиссии. Сейчас она была намного симпатичнее, чем за столом.
— Я не переживаю, — пожал я плечами.
— Вижу, — усмехнулась она. — Тройка — вполне приемлемая отметка. Вы же не в философы идете. Кстати, по какому предмету будете защищаться?
— По фольклористике.
— Ну вот! Сдадите на «отлично» свой фольклор, и все будет в порядке. Какая тема диссертации?
— Мольфары, — сказал я и вздохнул.
— Ой, а кто это? Колдуны?
— Вроде того. Я и сам из полесских мольфаров.
— А я из Вилейки. Бывали у нас?
— Работаю неподалеку. Моя деревня Крайск стоит на Долгиновском шляху.
— Здорово! Я по своему городку скучаю.
«А я по Хадыженску, — подумал я. — Интересно, какая там сейчас погода?»
— Хорошая погода, — улыбнулась член экзаменационной комиссии. — Меня Ольгой Петровной зовут.
Похоже, у нее в роду тоже были мольфары.
— А я Кожедуб, — сказал я. — Но не летчик.
— Догадываюсь. Вы, кстати, не хуже других отвечали. Некоторые физики такое несут!
— Они тоже своего рода философы. Впрочем, как и все люди.
— Вот этого не надо! — взмахнула она рукой. — Главное, не берите в голову лишнего. Куда сейчас направитесь?
— В пивную, — хмыкнул я. — Другого пути у нас нет. Не хотите со мной?
— Меня муж ждет.
Мне показалось, в ее голосе промелькнуло легкое сожаление.
Я направился вниз по лестнице, ее каблуки зацокали по пустынному коридору.
Отчего-то я был уверен, что больше никаких экзаменов сдавать не буду.
8
Прошли новогодние праздники.
На каникулы я съездил в Минск. Там все было в штатном режиме. Девушки, вышедшие замуж, либо готовились стать матерями, либо уже растили детишек. Те, кто уехал по распределению, сидели в своих Крайсках. Никого из них в столице я не увидел. Валера занимался фотосъемками, одновременно пребывая в должности младшего научного сотрудника в Институте языкознания.
— Одно другому не мешает? — спросил я его.
Мы разговаривали по телефону, времени для очной встречи у нас не нашлось.
— Нет, — сказал Валера. — Денег платят мало, зато есть свободное время. От Минска до Вильнюса всего три часа на поезде.
Я понял, что большую часть этого свободного времени Валера проводит в Вильнюсе.
«Как-нибудь и я туда съезжу, — подумал я. — Мой Долгиновский шлях идет именно в том направлении».
Я видел, что большинство моих однокурсников определились и с путем, и с семьей, некоторые уже успели развестись.
— У Крокодила не пошло, — сказал Валера. — Но он женился, только чтобы остаться в Минске. Теперь опять вольный казак.
Я тоже был казак, но наше с Крокодилом казачество в чем-то не совпадало.
«Пусть скачет с шашкой к грядущим победам, — подумал я. — Мне бы до конца учебного года дотерпеть».
Впрочем, такой уж пропащей моя крайская жизнь отнюдь не была. Кроме занятий в школе, в ней было и много другого. Вместе с трудовым коллективом я отмечал все праздники, которые были выделены в календаре. С сыном бабы Зоси Петром ходил по субботам в баню. Вечерами выслушивал местные истории бабы Зоси, которые правильнее было бы назвать сплетнями. Все они укладывались в строго обозначенные рамки: тот женился, а этот умер. Или наоборот.
— Сам-то когда женишься? — в лоб спрашивала она.
— Не знаю, — отвечал я.
— А в город зачем ездил?
— Сдавать экзамен.
— Знаю я эти экзамены, — хмыкала она. — Один ведь не проживешь. Вон Зинка хорошая девка, моя племянница из Задроздья. Тоже Пташник.
Пташник была распространенная в этих местах фамилия.
— Какая еще Зинка? — на всякий случай спросил я.
— У тебя учится, — укоризненно посмотрела на меня баба Зося.
— У меня?! — опешил я. — В каком классе?
— Кажись, в восьмом. Хоть сейчас бери замуж, все умеет.
Я не стал уточнять, что такого умеет делать Зина Пташник. Была она вполне обычная восьмиклассница. Может быть, сильнее других краснела, когда я вызывал ее отвечать. Но я не знал, что она племянница. А Зина знала.
— Не бери городскую, — по-своему расценила мое замешательство баба Зося. — С нашей девкой будешь как за каменной стеной. Не курит.
Это был сильный аргумент. Некоторые из девушек, которые мне нравились в студенческой жизни, курили. Но где она, та студенческая жизнь. Ушла.
— Во-во, — сказала баба Зося. — Сегодня суп хороший, соседская собака кроля задушила. Налить?
— Наливайте, — согласился я.
— И моей?
В силу какого-то суеверия баба Зося никогда не называла свою продукцию самогоном или гарью, обходилась иносказаниями. А я в свою очередь никак не мог привыкнуть к ее запаху; как только подносил кружку ко рту, меня тошнило.
— Не надо! — решительно отказался я.
По вечерам я часто заходил в библиотеку при сельском клубе. Нина, библиотекарь, меня уже ждала.
— До вас никто столько книг не брал, — сказала как-то она. — Когда вы успеваете их читать?
— Ночами, — ответил я. — Другого времени у меня нет.
— А спать? — покраснела Нина.
— Хватает и трех часов.
Я сделал вид, что не заметил ее смущения.
Нина была замужем за Николаем, киномехаником в клубе. Он зазывал меня к себе в киношную, но я знал, что там надо пить водку без закуски, и отказывался.
Нина по-своему оценила мой отказ идти к Николаю. Начался очередной сеанс, и она закрыла дверь библиотеки на ключ, погасила свет и включила настольную лампу.
— Посидим при интиме, — посмотрела она мне в глаза.
— А Николай?
— У него зоотехник с бутылкой, — фыркнула Нина.
Она придвинулась ко мне, и мы поцеловались.
«Нет, — подумал я, — это почти то же самое, что целоваться с Зинкой из восьмого класса. Не то».
Кстати, я присмотрелся к Зинке. Круглое лицо, складненькая фигура, высокая грудь. Хорошая жена кому-то достанется.
Нина почувствовала, что я думаю не о том, и вместе со стулом отодвинулась от меня.
— Боишься? — спросила она.
— Это ты должна бояться, — ответил я.
— Ко мне младшая сестра скоро приедет, — поправила она рукой волосы. — Учится в техникуме. Хочешь, познакомлю?
— Знакомь, — кивнул я.
Меня забавляли все эти знакомства и предложения. Неужели не видно, что я все буду решать сам?
— Это тебе еще хорошая девушка не попалась, — сказала Нина. — Галя лучше всех.
Я взял сумку с отобранными книгами. Лучше всего зимними вечерами читается «Жизнь Арсеньева» Бунина. Но и романы латиноамериканских писателей, которые я недавно купил, тоже хороши. Придет весна, и я снова поеду на велосипеде в местечко за книгами. Главное, чтоб дороги подсохли.
9
Наступила весна.
Подули теплые ветры, пошли дожди, стаял с полей снег. Темная полоса леса, начинавшегося за колхозным полем, очистилась от пелены. Звонче зазвучали детские голоса на школьной перемене. Да и звонок на перемену стал громче.
Из Хадыженска пришло письмо от Нади. Она писала, чтобы я плевал на все и рвался на юг. «Здесь так цветут сады — голова болит, — читал я. — А особенно иудино дерево. Оно такое красивое и так плохо называется. Акации в окно лезут. Приезжай, поедем вместе на море в пионерлагерь».