Бывший одноклассник Саня Сварцевич звал к себе в Киев походить на крейсерской яхте. «Я уже помощник капитана, — сообщал он, — и часто катаю по Киевскому морю девушек. Приезжай, покатаем вместе».
Он прислал фото, на котором сидел на мачте и махал сверху сухопутным крысам. Был он, естественно, практически голый и со шкиперской бородкой.
Но пуще всего мне хотелось в Минск, на Ленинский проспект, где за день можно было встретить всех своих знакомых, в том числе девушек, вдруг вновь ставших желанными.
Передо мной лежала огромная страна, и мне лишь оставалось выбрать, в какой из ее уголков податься.
— Еще один год долой, — сказал мне Дубаневский. — Если человек весну переможет — будет жить.
Мы разговаривали у меня в кабинете, точнее, в комнате, где хранились лыжи. Я уже насухо вытер их, проверил крепления и выбросил сломанные палки.
— На следующий год снова все то же самое, — сказал я. — Пушкин с Лермонтовым не меняются.
— Не скажи! — возразил Станислав Казимирович. — Следующий год всегда новый, скоро сам увидишь. Нам бы только проверку из района пережить, а там…
Мне было хорошо понятно, что там. Я снова разглядел в кармане брюк коллеги бутылку.
— Белецкого ждете? — спросил я.
— С ним только и можно поговорить, — кивнул Дубаневский. — Моя Любка в спортсменки выйдет?
Дочка Станислава Казимировича училась в пятом классе, и у нее оказались хорошие физические данные. На районной спартакиаде она заняла второе место по бегу на четыреста метров, и мне сказали, что Любу могут рекомендовать в республиканскую школу-интернат. А это жизнь и учеба в Минске.
— Выйдет, — сказал я. — А что это все так боятся проверки? Директор с завучем прям ночи не спят.
— Приедут, накопают недостатков — и полетят головы, — вздохнул Дубаневский. — Ты, между прочим, пойдешь проводить министерский диктант в Осинцах. Там тоже старый учитель, в один год с Белецким начинали.
— Почему я?
— А кто же? — удивился Дубаневский. — Туда пять километров лесом, только молодой доберется.
— Не заблужусь?
— Нет, там дорога простая, дошел до Святого колодца — и направо. Дети из Осинцев к нам в школу каждый день ходят.
— А что за Святой колодец в лесу?
— Раньше там был хутор. Крепкий хозяин жил, Вербицкий. Выкорчевал лес, поставил хорошую хату, завел пасеку. До него у нас пчелиные колоды на деревьях вешали, а этот все по науке. У него сват в гмине служил, приезжал на хутор охотиться. До войны в наших лесах медведя можно было поднять.
— Медведя? — не поверил я.
— А что, волки и сейчас иногда набегают. Прошлой зимой жеребенка в Задроздье порвали, хозяин вызывал охотников из района, но так и не приехали. А в нашей Крещанке…
Он замолчал.
Про Крещанку я и сам кое-что знал, сейчас мы говорили о Святом колодце.
— И все было хорошо, — продолжил рассказ Дубаневский, — пока этот хозяин не сложил новый дом из разобранной каплицы. Часовня так здесь называется. Как только сложил, так и началось…
Он снова замолчал.
— Что? — спросил я.
— Померли все на хуторе, в том числе сам хозяин. Остался один колодец. И люди заметили, что это не простой колодец. Бросишь в него монету, прочитаешь молитву, что-нибудь попросишь, и все сбывается. Например, хворь проходит, а то и богатство привалит. А иногда и наоборот…
В дверь постучали.
— Заходи, — разрешил Дубаневский.
В комнату вошел Белецкий.
— Опять сочиняет? — кивнул он на собутыльника.
— Рассказывает про Святой колодец, — сказал я. — Он на самом деле святой?
— А ты возьми и проверь, — хмыкнул географ. — Вот будешь проводить диктант — и заверни к колодцу. Там недалеко.
— Не больше километра, — поддакнул Дубаневский. — Давай стакан.
Он вынул из кармана бутылку вина.
— Сегодня директор в школе, — сказал я, закрывая дверь на ключ.
— Ему сейчас не до нас, — махнул рукой Белецкий. — Сидит в кабинете, ни с кем не разговаривает.
— А Марья Сергеевна?
— Она своего военрука сторожит, — ухмыльнулся Дубаневский. — Девки в десятом классе огонь! Она к стрельбе изготавливается, и он рядом пристраивается. Тяжелая работа…
Приятели засмеялись.
— Ты еще не присмотрел себе пару? — спросил Дубаневский, отдышавшись от выпитого стакана вина.
— Его пара в городе, — сказал Белецкий, наливая себе в стакан. — У нас подходящих нету.
— А что, моя Любка скоро директорской дочке фору даст, — внимательно посмотрел на меня Дубаневский. — Уже лифчик надо покупать.
Я сделал вид, что пересчитываю пары лыж. По весне даже стариков бес тычет в ребро, что уж о молодых говорить. А насчет Святого колодца у меня появилась мыслишка.
10
Как и говорили деды, посреди недели я отправился в Осинцы проводить диктант.
— Осинцевский учитель про диктант знает? — спросил я директора.
— Зачем ему знать? — поиграл тот бровями. — Он уже лет пятьдесят имеет с ними дело. Справится.
Меня успокоило, что справляться с диктантом должен учитель начальной школы, а не я.
— Но вы там следите, — угадал ход моих мыслей Знаткевич. — Это все же министерский диктант. Проверять будете вы, он пусть диктует.
Директор крякнул. Вероятно, ему вспомнилась проверка из роно. Для него она была гораздо худшим бедствием, чем диктант.
— Когда приезжают? — спросил я.
— В понедельник.
Директор тяжело вздохнул. Я тоже не сдержал вздох. Недаром говорят: попал в вороны, кричи как оны. Еще год поработаю физруком и присоединюсь к Дубаневскому с Белецким. Их плодово-ягодное вино немногим лучше самогона бабы Зоси, но ведь и деваться некуда.
— Идите, — протянул мне запечатанный сургучом пакет Знаткевич. — Учителя Иваном Ивановичем Гилевским зовут.
Дорога до Осинцев шла лесом, но я не заблудился. У заброшенного хутора, от которого нужно было взять вправо, я чуть притормозил. «На обратном пути загляну», — решил я.
По дороге мне не встретилось ни одного человека, места действительно были глухие. Но вот лес поредел, я разглядел за деревьями крыши хат. А вон и школа. За мной действительно кто-то следил из леса или показалось?
Показалось, успокоил я себя.
Иван Иванович о моем визите, видимо, был предупрежден, провел в свой кабинет, усадил за стол. На вид он был еще старше Белецкого. Грузная фигура, большая голова, поношенный темно-синий костюм. «Последний из могикан», — пришло мне в голову.
— В этом году помощницу прислали, — усмехнулся Гилевский. — Галя, заходи!
В кабинет вошла помощница, и я едва не ахнул. Девушка ростом была выше Гилевского, не говоря уж обо мне. Милое лицо, русые волосы, гибкий стан. Почему ее не направили к нам в Крайск?
— У вас нет ставки учителя младших классов, — сказал Иван Иванович. — А у нас зоотехник еще не женат.
Девушка покраснела, фыркнула и в два шага исчезла за дверью.
— Стесняется, — сказал Гилевский. — Такая, как она, любому понравится. Ну, что там у нас?
— Контрольный диктант, — протянул я ему пакет. — Из министерства.
Гилевский неохотно взял пакет в руки, осмотрел со всех сторон, потрогал пальцем сургучную печать.
— Шлют и шлют, — сказал он. — И каждый год все труднее. Диктовать сами будете?
— Директор сказал, это дело учителя.
Лицо Гилевского посветлело.
— Ладно, — кивнул он. — Пойду класс подготовлю. А вы тут книжки посмотрите. Может, Галю позвать?
— Не надо, — отказался я.
Захочет — сама придет. Но такие, как она, обычно сами не приходят. Уламывать надо. Или приказывать.
Я посмотрел на книги, стоящие в книжном шкафу. Собрание сочинений Ленина, учебники, «Педагогическая поэма» Макаренко. Как сюда попала последняя?
— Можно начинать, — заглянул в кабинет Гилевский.
Кажется, он диктанта боялся не меньше своих учеников: мелко дрожат руки, на висках бисеринки пота. Сколько их у него было?
— В молодости диктанты были гораздо легче, — сказал Иван Иванович. — А под поляками…
При нашем появлении дети дружно встали. Я сразу заметил, что некоторые из них отчаянно косили. И похоже, это был не единственный их физический недостаток.
Я сел на стул возле жарко натопленной печи в конце класса. Поначалу детишки с любопытством оглядывались на меня, потом перестали. Диктант все же был страшнее, чем незнакомый учитель.
Гилевский начал диктовать текст, и мне стало плохо. Он проговаривал все звуки, включая безударные. Возле некоторых учеников он стоял до тех пор, пока тот не выписывал правильную букву.
Я стал смотреть в окно, благо за ним промелькнула фигура Галины. Что она делает вечерами в этом пропащем месте? Впрочем, если она познакомилась с тем самым зоотехником, то ее дела не столь плохи. Может быть, они даже лучше моих…
Закончился диктант, Иван Иванович собрал тетради, мы прошли к нему в кабинет. Я раскрыл первую тетрадь и приготовился исправлять красным цветом ошибки.
— Может, не надо? — остановил меня Гилевский.
Выглядел он гораздо хуже, чем до начала диктанта. У него даже голос пропал.
— Что «не надо»? — спросил я.
— В районе требуют, чтоб не было двоек, а у меня полкласса надо в спецшколу отправлять. Пьют не только отцы, но и матери… Давайте сначала я проверю, потом вы. На следующий год уйду на пенсию, пусть Галя учит.
Я обреченно махнул рукой. Иван Иванович придвинул к себе стопку тетрадей и взял в руки ручку с обычными чернилами.
Галя, кстати, в кабинете так и не появилась.
Гилевский сноровисто справился с ошибками. Теперь их было ровно столько, сколько требовалось для положительного результата.
— Две двойки, две пятерки, пять четверок, остальные твердые тройки, — с удовлетворением сказал Иван Иванович. — Ну, в честь, так сказать, успешного завершения мероприятия по граммульке?
Он достал из-под стола объемистый портфель и открыл его. Из него выглянули два горлышка бутылок хорошо знакомого мне плодово-ягодного вина.
— Не надо, — сказал я. — Мне еще пять километров лесом.