— Нету сейчас царей, — проворчал Белецкий, — нечего и думать о них. Между прочим, Марья Сергеевна приехала с совещания из Логойска и сказала, что тебя ждет учительница из Подлесья.
«Светка! — догадался я. — Обещал в гости приехать, но как тут выберешься: то экзамен по философии, то лесовик из колодца. Может, летом».
— Ты по нашему шляху дальше Долгинова выбирался? — спросил Дубаневский Белецкого.
— Нет.
— И я нет. Надо вот молодого отправить. Пусть посмотрит и нам расскажет. Поедешь?
— Конечно, — сказал я. — Мне хочется пройти по всем белорусским шляхам.
На самом деле я думал не только о белорусских, но и о кубанских, и о донских, и о многих других шляхах нашей страны.
Зазвенел школьный звонок.
Часть шестая
Сабина
1
Валеру я встретил, конечно, на Ленинском проспекте.
В Минске все встречи, включая судьбоносные, происходили на проспекте. И даже если ты жил, предположим, в Крайске, все равно ты приезжал в Минск, выходил на Ленинский проспект и встречал того, кого надо. Только одна категория граждан была лишена этой привилегии — руководители партии и правительства. Им на проспект выходить было нельзя. Но, как говорили древние, что позволено Юпитеру, то не позволено быку.
Валера шествовал мне навстречу с видом того же Юпитера. На плече у него висела большая сумка, на груди болтались два фотоаппарата, в руках он держал светозащитную бленду.
— Ты почему не звонишь? — строго спросил он.
— Только сегодня приехал, — сказал я.
— Где остановился?
— У дяди Васи.
— Про конкурс в нашем институте знаешь?
— Нет.
Валера вздохнул, снял с плеча тяжелую сумку и поставил на асфальт. Разговор, видимо, предстоял серьезный.
— Объявлен конкурс на замещение вакантной должности младшего научного сотрудника, — сказал Валера. — Никто, кроме меня, этого не знает. Ты должен немедленно подать документы.
— А откуда ты знаешь? — спросил я.
— Слышал, как сегодня директор института говорил об этом по телефону. Ему суют какую-то девицу, а он не хочет. Ну, я ему и сказал про тебя.
— А он?
— Пусть, говорит, приходит. А тут ты приехал. Все сходится.
Мы помолчали. Я вспомнил Лариску, которая перешла мне дорогу перед распределением. Наверное, теперь моя очередь перейти кому-нибудь дорогу.
— Из Крайска не отпустят, — сказал я. — Физруков не хватает.
— А ты физрук?! — удивился Валера.
— Конечно, — напряг я мышцы плечевого пояса.
— Тем более. — Валера поднял сумку и взвалил на плечо. — Пойдем в институт за ходатайством. А ночью я попрошу о помощи мольфаров. Они все устроят.
Мы засмеялись. Я вдруг поверил, что стану работать в Институте языкознания.
Директор института Михаил Борисович Стадник принял меня сразу. Видимо, он был удивлен, что я появился часа через полтора после разговора с Валерой, но вида не подал.
— Где работаете? — спросил он.
— В сельской школе, — ответил я.
Отчего-то мне не захотелось сообщать, что Крайск в ста километрах от Минска. Директор тоже не стал спрашивать, из какой сельской школы можно сюда добраться за полтора часа.
Секретарь директора отстучала на институтском бланке ходатайство в районный отдел народного образования с просьбой допустить меня участвовать в конкурсе.
— Отпустят из школы? — спросил Стадник, подписывая ходатайство.
Я пожал плечами.
— В любом случае это все, что мы можем сделать.
Он вручил мне в руки бланк. Я вышел из кабинета.
Валеры уже не было. Но я давно привык к его внезапным появлениям и исчезновениям. Мавр сделал свое дело — мавр может уйти. В принципе лингвистика и фольклористика располагались неподалеку одна от другой. И неизвестно, которая из них ближе к мольфарам. В данный момент я был уверен, что языкознание — это именно та terra incognita, на которой я совершу великое открытие.
Сегодня я собирался навестить Ленку и посмотреть, каковы ее успехи в процессе превращения Кофман в Чижову, а в более широком смысле — киевлянки в минчанку. Но визит откладывался по не зависящим от меня обстоятельствам.
Дядя Вася тоже был удивлен моему скорому возвращению в Крайск.
— А жить где будешь? — спросил он, услышав об Академии наук.
Этого я еще не знал.
— С пропиской тоже надо решать, — добавил он.
Только в междугороднем автобусе я сообразил, что дядю Васю беспокоило, не собираюсь ли я жить и прописываться у него самого. Я вдруг понял, что переехать из Минска в Крайск намного проще, чем наоборот.
«А еще внук колдуна, — ёрзал я на сиденье автобуса, вдруг ставшем жестким. — Элементарных вещей не знаешь. Самая заурядная из однокурсниц давно прописалась и устроилась, один ты болтаешься, как дерьмо в проруби. Начальство в Логойске упрется — и все, привет языкознанию вкупе с фольклористикой…»
Автобус уже мчался по Долгиновскому шляху, обсаженному старыми вязами.
«Оставайся физруком, — мелькнула мыслишка. — Привыкнешь к самогону бабы Зоси, женишься на хорошенькой выпускнице школы, договоришься с лесовиком… Помнишь, как цвела черемуха на Крещанке?»
Этой весной я не мог спать от густых запахов цветущих садов, волнами врывавшихся в открытое окно. Я сочинял свой первый рассказ, и мысли путались от неясного предощущения перемен. Хотелось всего сразу: обнять в Хадыженске Надю, встретиться в Киеве с Санькой Сварцевичем, поговорить про мольфаров с Валерой.
— Прорвемся! — сказал я себе и закрыл глаза.
2
Заведующий районо с брезгливым отвращением, явственно написанным на его лице, взял в руки ходатайство, которое мне выдали в Академии наук.
— Ну? — посмотрел он на меня.
Я пожал плечами.
— И что это вы все так рветесь из села в город? — бросил он бланк на стол. — Какая у тебя там будет зарплата?
Я снова пожал плечами. Мысли о зарплате еще не посещали меня.
— Вот именно, — сказал заведующий. — Рублей сто. А в Крайске у тебя двести рублей чистыми. Еще и за квартиру надо заплатить. Или ты к молодой жене?
Я помотал головой. Жены у меня не было и не предвиделось.
— Если бы не приехал физрук с дипломом, ни за что не отпустил бы, — вздохнул заведующий. — А так езжай, мучайся.
Он что-то размашисто написал на бланке и кивнул, чтобы я выметался из кабинета.
— А что случилось с автобусом, когда проверка в Крайск не приехала? — спросил я, уже взявшись за ручку двери.
— Сломался, — хмыкнул хозяин кабинета. — На следующий день починили. Я Знаткевича предупредил, что приедем осенью. Он, кстати, тебя хвалил. Хороший, сказал, физрук, с языковым уклоном.
«Еще бы ему меня не хвалить», — подумал я и закрыл дверь с другой стороны.
У меня с директором школы были натянутые отношения вплоть до выпускных экзаменов. В день, когда десятиклассники писали экзаменационное сочинение, я пораньше вернулся из школы, пообедал и завалился на диван с Хемингуэем в руках. Мои восьмиклассники изложение уже давно написали, и я мог себе позволить не только Хемингуэя, но и глоток-другой самогона бабы Зоси. О нем, впрочем, я рассуждал теоретически. Практически он был по-прежнему отвратителен.
Итак, я лежал, почитывая, на диване, и тут в дверь постучали. Это была Марья Сергеевна.
— Александр Константинович, спасайте! — приложила она руки к груди.
— Кого? — удивился я.
— Всех нас! Мы с Олимпиадой Ивановной сочинение Тани проверили, но стопроцентной уверенности у нас нет.
Я понял, что речь идет о сочинении директорской дочки. Как и любая другая дочка директора сельской школы, она шла на золотую медаль.
— Вас прислал Знаткевич? — в лоб спросил я.
— Я сама, — покраснела Марья Сергеевна. В эту минуту она была похожа на провинившуюся школьницу.
— Ладно, — сказал я, закрывая книгу. — Скоро приду.
— Умоляю! — прошептала Марья Сергеевна и возвела очи горе.
«А ведь сейчас она сделала бы все, о чем бы я ни попросил», — мелькнуло у меня в голове.
Впрочем, она была героиня не моего романа, слишком крупна.
В учительской комнате, которую очистили для меня от лишних персон, я проверил сочинение Тани. Одна грамматическая ошибка, две стилистические. Я с наслаждением подчеркнул шариковой ручкой места, которые мне не понравились.
— Но ведь придется переписывать! — с ужасом сказала Марья Сергеевна, когда я отдал ей сочинение.
— Придется, — согласился я.
Отчего-то я был уверен, что экзаменационная комиссия во главе с директором закроет глаза на подобную мелочь.
И вот я спешно покидал Крайск.
— Так и не женился, — сказала баба Зося, наблюдая за моими сборами. — А Зинка хорошая девка. Жалеть будешь в своем городе.
— Она только в девятый класс перешла, — хмыкнул я.
— Да хоть сейчас можно брать! — махнула рукой баба Зося. — У них дом хороший.
Я промолчал. Проблема моего будущего жилья действительно назревала. Более того, она грозила превратиться в нарыв с непредвиденными последствиями. Но, как говорится, снявши голову, по волосам не плачут.
— Молодая учительница сюда из Завишина переходит, — продолжала баба Зося. — У них там молодых учителей нет, а в Крайске есть.
— Был, — поправил я ее. — Ну, кто еще на меня претендует? Жанна? Нина?
— Одна старая, вторая замужем, — вздохнула хозяйка. — Ну и куда тебя несет? Я же вижу — голь перекатная. А тут встал бы на ноги, обжился. Пока можно и не жениться, некоторые учителя до седых волос холостякуют. Год с одной, год с другой, у нас за это не наказывают.
— Со школьницами нельзя, — сказал я.
— А зачем тебе школьница? — удивилась баба Зося. — Зинке два года осталось. Хорошая была бы тебе пара, лишнего слова не скажет. И по женской части все на месте.
Это я и сам знал. У любой из наших старшеклассниц по женской части недостатков не было.
— Значит, не останешься? — спросила баба Зося.
— Нет, — сказал я.
— Одумаешься, я тебя завсегда приму.
Она прижала меня к своей необъятной груди и поцеловала сначала в одну, затем в другую щеку.