Я от нее ушел с непонятным чувством вины. В глубине души я понимал, что уходил не только от бабы Зоси, но и от лесовика, который показался мне на глаза у Святого колодца. Возможно, я даже предавал всех лесовиков, колдунов и мольфаров, вместе взятых.
3
С сентября я стал работать младшим научным сотрудником в секторе современного белорусского языка Института языкознания, который возглавлял Василий Николаевич Забелло.
«Настоящий академик», — подумал я, когда меня ему представили.
Забелло был невысокого роста, плотного телосложения, с брюшком, на котором едва сходился пиджак. Но главное, у него была борода клинышком, которая и отличала академиков от простых смертных.
— Ваша зарплата сто двадцать рублей, — сказал Василий Николаевич, — но защититесь — и она станет больше. С жильем определились?
— В течение месяца пропишусь, — пообещал я.
Такой срок мне назначили в отделе кадров, а с этим отделом в нашей стране шутки плохи. За месяц я должен был прописаться и снять квартиру. Дядя Вася, точнее, его жена Антонина брать меня к себе в постоянные жильцы не собиралась. Да я и сам этого не хотел, мне нужна была свобода.
— Поедем договариваться к Марии, — сказал отец, когда я по телефону поведал ему о своих проблемах.
— Какой Марии? — удивился я.
— Первой жене Васи. Она живет в деревне Околица под Минском, в своем доме.
О Марии я слышал, что договориться с ней практически невозможно. Дядя Вася оставил ее с тремя дочками, и она запретила им не только с ним видеться, но и упоминать его имя. Отец говорил, что Мария сама выгнала мужа за буйное пьянство, но это вряд ли могло мне помочь. В таких случаях родня бывшего мужа и на порог не допускается.
Но Мария меня с отцом приняла и даже усадила за стол.
— Прописать можно, — сказала Мария, — у меня дом большой. А жить где будешь?
— В Минске, — ответил я. — Уже и комнату присмотрел.
— У моих соседей дочка твоя ровесница. Хорошая девочка, воспитанная. Они, правда, разборчивые, им богатого жениха подавай.
Я посмотрел на отца. Тот не моргнул и глазом.
«Ишь какая вредная, — подумал я. — Оскорбляет сознательно или по глупости?»
— Пусть сам выбирает, — сказал отец. — Мне еще ни одной не показывал. Твои уже все замужем?
— Младшая еще в техникуме учится. А старшие давно расписались. Нину аж в Сибирь занесло, то ли в Томске, то ли в Омске. Хочу съездить, но дом не на кого оставить. Может, вот Шурик посторожит?
Все родственники звали меня Шуриком, я к этому привык.
— Значит, пусть прописывается? — поднялся со стула отец. — Я знал, что ты не откажешь. Жалко, что у вас с Васей не сложилось.
Мария поджала губы. О бывшем муже она не хотела и слышать.
Я в очередной раз удивился умению отца договариваться с людьми. Он ни перед кем не заискивал, всегда говорил правду-матку, и ему отвечали тем же. Вероятно, это качество было присуще всем, кто пережил войну. Если ты выжил, значит, тебя впустят в любой дом и накормят.
Я прописался в паспортном столе Острошицкого сельсовета и занялся квартирой.
— Я тебе еще нужен? — спросил, прощаясь, отец.
— Нет, — сказал я.
Снять квартиру я мог и без него.
— Заеду в Новогрудок, повидаюсь с коллегами по техникуму — и в Хадыженск. Ты когда к нам приедешь?
— Уже только через год, — вздохнул я. — Когда отпуск дадут.
— А мне Речица снится, — тоже вздохнул отец. — Наверное, надо возвращаться. Матери тоже надоело на юге.
— В Речице нет торгового техникума, — сказал я.
— Пойду в бухгалтеры! — удивился отец. — Они всюду нужны.
«Как и учителя, — подумал я. — Более редкая профессия физрука, но с этим, похоже, я завязал».
Жить я стал в одной комнате с физиком-аспирантом Николаем. Он был лысый и, с моей точки зрения, старый, лет тридцати.
— Жениться не собираешься? — спросил он меня в первый же день.
— Нет, — сказал я.
— И не женись, — махнул он рукой. — Я вот женился, теперь жалею.
— Почему?
— Слышал про такой город — Брянск?
— Слышал.
— Ну вот, у меня теща из Брянска. Страшные люди! Упрямее никого нет.
Я знал пословицу о тамбовском волке, который не всякому человеку товарищ. В Брянске сурово шумел лес. О тещах ни там, ни там ничего не говорилось.
— Это потому, что брянская тебе еще не попадалась, — пригорюнился физик. — А попадется — беги со всех ног!
— Уродины?
— Да нет, симпатичные. А тещи ужасные. Короче, не дай бог тебе жениться на брянской девице. Со свету сживут!
— Жена сейчас у матери? — догадался я.
— Где ж ей быть, — пробурчал физик. — Рожать собирается. А мне диссертацию защищать. Ты уже свою написал?
— Нет, — сказал я. — У меня тема сложная.
— Какая?
— Колдовство мольфаров. Они похлеще твоей тещи, громами повелевают.
Физик с уважением посмотрел на меня. Вероятно, мольфар для него был что-то вроде синхрофазотрона.
Итак, у меня началась новая жизнь — научная.
4
Работать я стал над составлением словаря языка народного писателя Белоруссии Якуба Коласа. Вместе с Янкой Купалой он был отцом-основателем белорусской советской литературы и в своей особе совмещал все — писателя, академика, лауреата, депутата и многое другое. В Академии наук он был вице-президентом и имел, естественно, свой кабинет. Сейчас этот кабинет стал мемориальным, но Василий Николаевич привел меня именно сюда.
— Вот ваше рабочее место, — сказал он, открывая большую дверь.
Я вошел — и у меня разбежались глаза. Точнее, они сбежались в кучку, потому что на меня в упор уставились пять пар других глаз, девичьих. Все они были очень красивы, от светло-серых до карих, но я понял, что долго под их перекрестным прицелом не продержусь.
— Продержитесь, — усмехнулся Василий Николаевич. — Я же привык.
Я понял, что мой начальник сочетает в себе крупного ученого-языковеда и не менее выдающегося флориста. Все розы, высаженные им в этом мемориальном кабинете, были исключительно хороши. Во-первых, каждая из них отличалась неповторимым ароматом, во-вторых, была тщательно удобрена и ухожена и, в-третьих, защищена хорошими шипами. В их остроте я убедился в первый же день.
— Девушки, молодого человека прошу не обижать, он у нас один, — сказал Василий Николаевич и исчез за дверью.
Я уже успел заметить, что при всей тучной комплекции он ходил быстро и бесшумно.
— Здрассте, — сказала одна роза.
— А говорили, что больше к нам никого не подсадят, — добавила вторая.
— Холостой? — вопросила третья.
— Не видно, что ли? — ответила ей четвертая.
— А мне нравится, — подвела черту пятая.
Я огляделся. Кабинет был поделен на две части — мемориальную и рабочую. В первой, отделенной канатом на подставках, размещались большой стол и два кресла, обтянутых черной кожей. В рабочей части шесть столов, мой, естественно, у двери. На подоконниках кашпо с геранью, ванькой мокрым и кактусами. Со стены с хитрым прищуром взирал на посетителей бывший хозяин кабинета. Судя по этому взгляду, он был вполне удовлетворен происходящим.
Надо сказать, Якуб Колас был писателем, о котором я знал с раннего детства. Мой отец школу окончил экстерном, в институте учился заочно и никаких книг, кроме учебников, не читал. Да и учебники были только по бухгалтерскому учету, на другие не хватало времени.
Однажды он приехал с экзаменационной сессии из Минска, посадил меня на табуретку напротив себя и спросил:
— Сын, ты знаешь, кто такой Якуб Колас?
— Нет, — сказал я.
Мне было лет пять, и я вполне годился для доверительной мужской беседы.
— Это настоящий писатель! — заявил отец и рассказал мне историю, которая случилась с ним позавчера.
Впоследствии он много раз рассказывал мне эту историю, и я запомнил ее дословно.
Отец успешно сдал последний экзамен и зашел поужинать в ресторан «Заря», располагавшийся неподалеку от ГУМа. Позже, когда я сам стал студентом, мы с отцом зашли в этот ресторан пообедать. В нем были столики с белыми скатертями до пола, большие фикусы в кадках, вкусные котлеты.
Отец выбрал в меню закуски и второе блюдо и стал поджидать официанта. Тот пришел с подносом, на котором стояли тарелочка с мясным салатом, бифштекс с картофельным пюре и бутылка красного вина. Не говоря ни слова, официант стал выставлять блюда и закуски на стол.
— Но я еще ничего не заказывал! — запротестовал отец. — А вино я вообще не пью!
— Сегодня день рождения народного писателя Белоруссии Якуба Коласа, — внушительно сказал официант, — и каждый посетитель ресторана обслуживается за счет юбиляра. Если не хватит, закажете за свой счет водки.
— Вот это настоящий писатель! — закончил свой рассказ отец. — Каждому, кто пришел в «Зарю», принесли вино, закуску и второе. А я еще и сто грамм заказал за его здоровье. Ты понял, сын, кто такой настоящий писатель?
— Понял, — сказал я и слез со стула. Все-таки я еще не привык долго сидеть на одном месте.
И вот я оказался в кабинете, принадлежавшем когда-то классику белорусской литературы, и на меня оценивающе смотрели пять пар девичьих глаз.
«Придется самому становиться писателем», — подумал я.
Отчего-то я был уверен, что мне это вполне по силам.
Вместе с девицами я стал расписывать отдельные слова из произведений Якуба Коласа на карточки. Но скоро мне стало понятно, что меня взяли в сектор современного белорусского языка не только для этого.
— Саша, сегодня после обеда вы мне нужны, — сказал как-то Василий Николаевич.
С первого дня он стал звать меня Сашей. Я не возражал.
После обеда мы сели в двадцать первую «Волгу», принадлежавшую академику, и поехали. Эта машина с детства казалась мне вершиной советского автопрома, и я сидел рядом с водителем, не в силах сдержать счастливой улыбки.
Мы подъехали к гастроному на Ленинском проспекте, который в народе именовался «генеральским», и зарулили во двор.
— Сейчас оплачу покупку, — сказал Василий Николаевич, — и начнем грузить.