Я и так был готов на все. Фигурка оленя на капоте машины вдохновляла меня на любые подвиги.
— Пойдемте, — выглянул Василий Николаевич из-за двери с надписью «Служебный вход».
Под осуждающими взглядами грузчиков, куривших неподалеку, мы стали грузить в багажник «Волги» ящики с портвейном «Три семерки». Вероятно, другие покупатели, подъезжавшие на «Волгах» к заднему входу гастронома, использовали их по прямому назначению, расплачиваясь при этом живыми рублями. «Жмоты», — читалось во взглядах грузчиков.
Я знал, что зарплата у Василия Николаевича больше чем тысяча рублей в месяц. Кроме того, что он занимал должность заведующего сектором и носил звание академика, за что немало платили, он был еще и академиком-секретарем отделения общественных наук. Но мне ли осуждать академиков? Я готов был таскать ящики в одиночку, однако Василий Николаевич честно пыхтел рядом.
— Завтра пойдете со мной на заседание президиума, — сказал Забелло, садясь за руль машины.
— Зачем? — удивился я.
— У меня слабовато с русским языком, — вздохнул академик. — Поможете переводить. Вы ведь русское отделение заканчивали?
— Русское, — кивнул я.
На заседании президиума, проходившем с участием академиков из Москвы, моя помощь действительно понадобилась. Мешая белорусские и русские слова, Василий Николаевич стал читать по бумажке приветствие и вдруг запнулся.
— Как перевести «памярконы»? — повернул он ко мне голову.
— Снисходительный, — сказал я. — Или добродушный.
Василий Николаевич слегка задумался — и вообще выкинул это слово из речи.
В дальнейшем я заранее вычитывал все тексты, написанные академиком по-русски.
О моих научных замыслах Василий Николаевич пока не спрашивал. Я этому был рад.
5
Я провожал Валеру до автобусной остановки. Он ехал на очередную фотосъемку и предложил пройтись с ним.
Одна из девушек, которая встретилась нам, улыбнулась и поздоровалась.
— Кто такая? — спросил Валера.
— Дочка директора школы, где я работал, — сказал я. — Кажется, Ира.
— Перспективная, — ухмыльнулся Валера.
«Надо было бы спросить, как дела в Крайске», — подумал я.
Но Ира была уже далеко.
С Валерой, как ни странно, я теперь виделся не чаще, чем раньше. Он постоянно либо уезжал фотографировать, либо работал в библиотеке. Я же каждый день сидел в розарии, наблюдая, как мои розы красят лаком ногти, мажут тушью ресницы или затачивают шипы. Последние, кстати, у каждой из них были в идеальном состоянии.
— Я, между прочим, сейчас одну балерину снимаю, — сказал Валера. — У нее ноги от ушей. Как прыгнет антраша — челюсть падает.
— Будешь разводиться? — спросил я.
— Зачем?! — удивленно посмотрел на меня Валера. — Разводятся одни Крокодилы, у него уже третья наметилась. А я снимаю.
Я посмотрел по сторонам. Надо было все-таки догнать Иру и взять у нее номер телефона.
— У тебя еще все впереди, — сказал Валера. — Некоторые долго запрягают, но быстро едут. В университете предлагают поехать на Полесье через месяц руководителем группы студентов по составлению диалектологического атласа. Не хочешь?
— Я фольклорист, — вздохнул я.
— Одно другому не мешает, — засмеялся Валера. — Зато вспомнишь, кто такие мольфары. Так я скажу про тебя в университете?
— Скажи, — неожиданно для себя согласился я.
Я вернулся на свое рабочее место и принялся расписывать карточки. Между прочим, Якуб Колас был моим любимым белорусским писателем, и это не зависело от того, что случилось с моим отцом в ресторане «Заря». В конце концов, угощали его, а не меня. Я же постигал нашего классика самостоятельно. Сначала я прочитал стихи и поэмы, потом повесть «Дрыгва», по-русски «Трясина», и, наконец, эпопею «На росстанях». Ее главный герой Лобанович был мне особенно близок.
Здесь, в Институте языкознания, я узнавал Якуба Коласа по его письмам, и они нисколько не принижали его значимость. Писатель уловил глубинную суть белоруса и показал ее в «Новой земле» и тех же «На росстанях».
Ну и немалое значение имело то, что Колас работал учителем в деревне Люсино под Ганцевичами. Я несколько раз приезжал туда и бродил по берегу Люсинского озера. Как во всех полесских озерах, от торфяников вода в нем была рыжеватого цвета. Покачивались над ней коричневые шишки рогоза, пахло гарью, изредка пролетала цапля. Здесь Якуб Колас становился писателем…
— Так, девушки, — услышал я голос Зины, — кто берет на себя нашего Сашу? Он ведь совсем один.
Зина привычным жестом двумя руками приподняла свою тяжелую грудь. В этом ее жесте не было никакого кокетства, так поправляют растрепавшуюся челку на лбу. Потом она взяла в руки круглое зеркальце и посмотрела в него сначала одним глазом, затем вторым.
— Как говорит мой муж, морда кирпичины просит, — вздохнула она. — Но другой у меня нет, пусть этой пользуется.
— Его уже Василий Николаевич на себя взял, — сказала Лариса.
Она сидела за столом у окна, и это говорило о высоком положении в цветочной иерархии.
— Василий Николаевич не считается, — возразила Зина. — Он и на меня поглядывает. Мы с Валей замужем, остались вы с Лидой.
Только теперь я понял, что речь идет обо мне.
«Хочу в спортзал к шестиклассницам, — подумал я. — Те тоже беззастенчиво таращились на меня, но при этом молчали».
— Я старая, — сказала Лариса.
— Ой-ой-ой! — положила зеркальце на стол Зина. — Мы тут все старые. Кроме Лиды.
Та фыркнула, но ничего не сказала.
— Сашенька, — елейным тоном сказала Зина, — ты говорил, тебе рассказ надо отпечатать? Могу после работы остаться.
— Тебе муж так останется — ни в какое зеркальце не влезешь, — усмехнулась Валентина. Она в этом цветнике была самой рассудительной.
— Ладно, — вздохнула Зина, — отдаю Лиде. Слышь, Лидка? Остаешься сегодня печатать рассказ.
— Сам справлюсь, — буркнул я.
Я сильно жалел, что упомянул о рассказе в разговоре с Зиной. Скоро о нем весь институт узнает.
— Не узнает, — успокоила меня Зина. — Из этого кабинета еще ни одна тайна на волю не выползла. Правда, дядька Якуб?
Классик на стене усмехнулся, я это отчетливо увидел.
— Короче, отдаем Сашу в твое полное распоряжение, — сказала Зина.
Меня никто ни о чем не спрашивал, но, видимо, в этом и была сермяжная правда. Собственного голоса у меня еще не было.
«Стану Алесем, — решил я. — Для одних Шурик, для других Саша, а рассказы буду писать как Алесь. На Полесье тоже отправлюсь Алесем, вдруг встречу там Олесю?»
— Лида, он будет сопротивляться, — уловила мою строптивость Зина, — но ты не обращай внимания. И не таких обламывали.
Она хмыкнула. Я тоже хмыкнул. Мое настроение существенно улучшилось.
6
В экспедицию я уехал сразу после того, как сменил квартиру. Физик-аспирант с тещей из Брянска мне не мешал, но все-таки лучше жить одному. Хотя бы будет место, куда можно привести девушку, Лида уже намекала на это.
Я стал провожать ее домой, и она сказала, что квартиру надо снять где-то неподалеку.
— Не из Околицы же на работу ездить, — посмотрела она на меня своими лучистыми глазами.
И я в них утонул, что называется, с ручками и ножками и снял комнату в соседнем доме. Но в экспедицию поехал. Розы, кстати, этому были удивлены.
— Что, и шеф отпустил? — спросила Зина.
— Отпустил, — сказал я.
— А план?
— Наверстаем, — пожал я плечами.
— Лида, а ты что молчишь?
Та тоже пожала плечами.
— Вернется с деревенской училкой в обнимку, что будем делать?
Зина не на шутку встревожилась. Лида улыбалась, и это мне в ней нравилось. Дело ведь не в училках. Настоящую опасность представляли мольфарки, в крайнем случае русалки.
Уже в деревне Денисковичи выяснилось, что, кроме студенток, в моей группе еще два человека — Петр Литвин и Иван Ластович. Первый руководил фольклорной лабораторией, открытой в этом году при филфаке университета, второй — хором народной песни.
Петр был на несколько лет старше меня, мы с ним пересекались во время учебы, и то, что ему удалось пробить фольклорную лабораторию и стать в ней начальником, меня не удивляло. В свое время он работал председателем профкома университета.
А вот Ластович был легендарной личностью. Еще до войны он пешком прошел всю Белоруссию, записывая народные песни.
— Знаю, какую самогонку делают в любом районе республики, — доверительно сказал он мне. — Три бульбинки, четыре бульбинки, пять бульбинок.
— Бульбинки — это звездочки? — спросил я. — Как в коньяке?
— Коньяк первачу в подметки не годится! — махнул рукой Ластович. — Там виноград, а здесь жито. Никакого сравнения.
— Где выгоняют пять бульбинок, никому не признается, — сказал Литвин, прислушивающийся к нашему разговору. — Мы вот в Пинский район приехали. Сколько там бульбинок?
— Четыре, — усмехнулся Ластович.
— Всюду четыре! Но ведь есть места, где пять бульбинок.
— Есть, — кивнул Ластович.
— Не скажете?
— Нет.
Я вспомнил самогон бабы Зоси из Крайска.
— А две бульбинки бывают? — спросил я Ластовича.
— Гнать самогон две бульбинки — себя не уважать! — хмыкнул он.
— Да, чистая брага, — согласился с ним Петр. — Но некоторые и брагу пьют. Терпения не хватает.
— Фольклористы тоже пьют брагу? — посмотрел я на него.
— Мы ученые люди! — оскорбился Литвин. — Исследователи! Нам нужно не меньше четырех бульбинок.
Ластович крякнул, но ничего не сказал. Видимо, ему приходилось иметь дело с напитками разного качества.
— Сегодня попробуем, — сказал Петр. — Наша хозяйка уже стол накрывает.
— А песни? — спросил Ластович.
— И песни попробуем, — кивнул Литвин. — Как же на Полесье без песен?
Я посмотрел по сторонам. Несмотря на декабрь, на полях почти не было снега. Некоторые березы еще не сбросили листву и стояли подобно гаснущим факелам. В черной воде реки отсвечивали облака. Картина до боли знакомая — Полесье.