Про лингвистику я еще ничего не думал. В розарии, в котором я сейчас пребывал, мысли о науке как-то не зарождались. Наоборот, в голове появлялись антинаучные мысли.
— Да, как с балериной, — кивнул Валера. — Но нужно определяться.
Он, конечно, имел в виду себя.
— Крокодил уже развелся и снова женился, — сказал я.
— Крокодилу легче, — вскинул на плечо сумку с фотопринадлежностями Валера. — У него голова пустая. А вот что нам делать?
Как и Валера, я этого не знал. Хоть в этом мы равны. В остальном он намного опережал меня.
— Лучше бы отставал, — сказал Валера и затерялся в толпе прохожих на Ленинском проспекте.
Я побрел в сторону ЦУМа и почти сразу же наткнулся на Светку-старосту, с которой когда-то учился в одной группе. Светка родила на втором курсе и отошла от нашей компании. У студентов жизнь семейного человека сильно отличается от жизни холостяка.
— Привет, — сказала Светка.
Я пялился на нее, что называется, раскрыв рот. Светка не то чтобы подурнела, но стала совсем другой. Это была женщина, уже многое повидавшая в жизни. Раздалась в плечах и талии, появились морщинки в уголках глаз, сузились припухлые губы, по-другому заблестели глаза.
— Онемел? — усмехнулась Светка.
— А ты все такая же красивая, — сказал я.
— Не выдумывай! — махнула рукой Светка. — Ты все еще в деревне?
— Перешел в Академию наук, работаю вместе с Валерой. Жалко, что не застала его, только что был тут.
— Про Валеру я все знаю, — сморщила точеный носик Светлана — так она смеялась. — У него сейчас нелады с Наташкой.
— У тебя все нормально?
— Отлично! Муж уехал в Израиль, сына сдала в первый класс, сама преподаю в школе русский язык и литературу.
— Подожди, — поднял я руку. — Кто куда уехал и зачем?
— Жить, — дернула она плечиком. — Началось ведь переселение народов, слышал об этом?
— Слышал, — сказал я.
О великом переселении народов я прочитал в энциклопедии в пятилетнем возрасте, и оно навсегда вошло в мое сознание. Это была одна из непостижимых для отдельного человека тайн. Однако сейчас Светка говорила о другом переселении.
— Он уехал, а ты осталась? — уточнил я.
— А что мне там делать? — снова дернула плечиком Светка. — Я даже не еврейка.
— В переселении народов это не имеет значения, — сказал я. — Будешь искать нового мужа?
— Ни в коем случае! — шарахнулась от меня Светка. — Хватило и этого.
«Вот откуда морщинки вокруг глаз, — подумал я. — Но они женщину украшают, как мужчину шрамы. В остальном она хоть куда».
— И нечего пялиться, — повернулась ко мне боком бывшая староста. — Сам еще жениться не собираешься?
— Нет, — сказал я.
— И правильно, — вздохнула Светка. — Успеешь. В академии девушек тоже хватает.
— Больше, чем надо, — согласился я. — Но не для женитьбы.
Мы засмеялись, и оба как-то невесело.
— Ладно, — сказала Светка, — побежала в ЦУМ, сыну надо купить пенал.
Мы разошлись. В голове у меня сидела банальная мысль о том, что каждому из живущих на земле людей идти вперед своей тропкой. А многие из них пока еще не нашли ее.
Часть седьмая
Волколак
1
Во второй раз о Першае я услышал на баскетболе.
По субботам в спортзале филфака некоторые из преподавателей и выпускников университета играли в баскетбол, и я не мог остаться в стороне от сего действа. Борцы вообще могут играть во что угодно. Мне доставляло особое удовольствие в борьбе за мяч подсесть под какого-нибудь бугая и потом с сочувствием смотреть, как он хромает на скамейку для запасных. Самого меня не раз пытались забросить в кольцо вместо мяча, но я легко выскальзывал из объятий подобных снайперов. Все-таки я тренировался у Семёныча, который говаривал: «Раз здоровый — значит, дурной». Этот афоризм годился для любой из спортивных игр.
Однажды в зале появился биолог Петруха, так он сам себя назвал. Петруха посмотрел, как мы стараемся изувечить друг друга, и отказался выходить на площадку.
— Лучше поеду ловить рыбу в Першай, — сказал он мне.
— Куда? — отбросил я в сторону мяч.
— В Налибокскую пущу. Там водятся форель и хариус.
— Врешь! — не поверил я. — Откуда у нас хариус?
— Оттуда, — сказал биолог. — Здесь он называется липень, у поляков липец. Очень красивая рыба.
И мне немедленно захотелось поймать хариуса. Я читал, как его ловят в Сибири, и завидовал счастливчикам, подсекающим хариуса на речном перекате. Наверное, это было незабываемое ощущение.
Но главным в нашем разговоре было все же слово «Першай».
— Меня с собой возьмешь? — спросил я.
— Конечно, — сказал Петруха. — Прямо на майские праздники и поедем.
— Хариус водится только в Першае?
— Нет, ближе к истокам реки. В Першае река впадает в Западную Березину и течет через пущу до Немана. На Немане был?
— Был, — сказал я.
Неман был любимой рекой Адама Мицкевича и Якуба Коласа. Они на нем выросли и воспели его в своем творчестве. Я родился на речке Цна в Ганцевичах, а вырос в Речице на Днепре, любимой реке Гоголя. «Редкая птица долетит до середины Днепра…» Похоже, в творчестве, которым я собирался заниматься, мне отводилась роль певца Цны. Однако при всем том Неман мне тоже нравился. Может быть, в нем слишком быстрое течение, но и к нему можно приноровиться.
Однако сейчас речь шла о реке, в которой водится хариус, и у меня засосало под ложечкой. Предощущение рыбалки было самым острым из чувств, которые до сих пор мне приходилось переживать.
— Сейчас туда поехать нельзя? — посмотрел я в заснеженное окно спортзала.
— Можно, — тоже посмотрел в окно Петруха, — но где мы там будем ночевать? В мае хотя бы палатку поставить можно.
После игры мы с Петрухой пошли пить пиво. У биолога с собой оказался вяленый хариус, и это окончательно добило меня.
— До сих пор я ловил только густеру с сибильками, — сказал я, смакуя хариуса.
— Сибильки — это плотва? — дал мне еще один кусочек рыбы Петруха.
— Уклейка, — вздохнул я. — Несколько раз подъязок попадался, но настоящего язя в Речице на стремнине ловят. Становятся на якорь и машут удилищем с утра до вечера.
— Какая наживка?
— Горох плюс привада из каши. У каждого язятника свой секрет.
— Это понятно, — кивнул Петруха. — На хариуса я студентом на практике после второго курса вышел. Приехали в пущу — а там мать честная! Налимов руками под корягами ловили. А в песке у берега минога. Слыхал про такую?
— Нет, — помотал я головой.
— Лучшая наживка для голавля. Сажаешь вечером на перемет — утром снимаешь с крючка килограммового голавля. Они на эту миногу кидаются как ошпаренные. А хариуса можно брать и на червя, и на муху. На ручейника хорошо идет.
В Речице ручейник называется шитиком. На него всякая рыба берет, а лучше всего плотва.
— Форель на что ловите? — спросил я.
— На ту же миногу. Она хищница вроде щуки. В прошлый раз с икрой попалась. Положил икру в кружку, присолил, назавтра мировой закусон.
— Пьете водку?
— Спирт, — сказал Петруха. — Мы же биологи.
Спирт для меня был серьезным напитком. Может быть, излишне серьезным. Но даже он не мог меня остановить на пути в пущу. Я должен был там оказаться. И найти колдуна в Першае, о котором говорил Ластович.
— Налибокская пуща такая же большая, как Беловежская? — взял я в руки кружку с пивом.
— Вряд ли, — поставил кружку на стол Петруха. — Мы ее по Березине за три дня проплыли. Два хутора по дороге попались. Но пешком ее не пройдешь.
Я подумал, что пуща и должна быть непроходимой. И мне еще больше захотелось в ней оказаться, даже вот в такую февральскую вьюгу.
— В мае поедем, — сказал Петруха. — Выглянет солнце, проклюнется первая зелень, а на реке выйдет гулять хариус. Когда его много, река прямо трепещет. Он ведь серебряный, наш хариус.
Мы договорились встретиться в следующую субботу и разошлись по домам.
2
Странно, но о будущей диссертации в институте никто со мной не заговаривал. Василий Николаевич был озабочен ремонтом «Волги». Валера размышлял, с какой из Наташек ему оставаться. У всех моих роз был сонный вид, видимо, еще не проснулись перед весенним цветением.
— Какие планы на лето? — спросил я Лиду.
— Никаких, — зевнула она.
— А я на юга, — сказал я. — Сначала в Хадыженск, потом к приятелю в Сочи.
На самом деле поездка в Сочи отпадала. Саня женился на Тамаре, которая училась двумя курсами младше нас, и я догадывался, что прежняя сочинская жизнь для него закончилась. Тамара, во-первых, была минчанка, а во-вторых, дочка директора генеральского гастронома на Ленинском проспекте, того самого, где мы с Василием Николаевичем загружали в его «Волгу» ящики с портвейном «Три семерки».
Лида тоже была минчанка, и ей так же, как и Тамаре, мог не нравиться сочинский пляж.
— Мои родители с сестрой поедут в Сочи, — сказала Лида.
— А ты?
— Я с тобой, — удивленно взглянула на меня девушка.
Я понял, что мое будущее не так безоблачно, каким оно мне представлялось.
— Сначала нужно разобраться с Першаем, — вздохнул я. — Есть там одно дельце.
— Ну-ну, — хмыкнула Лида. — Пойдешь в ученые, как и все наши мужики в институте?
— А что? — остановился я.
— Будешь до старости стоять в очереди на квартиру, зарплата в два раза меньше, чем у рабочего на заводе, и раз в год выйдет статья в сборнике. Тут никакая диссертация не поможет.
Лида меня дразнила, и мне это не нравилось.
— Я рассказ написал, — пробурчал я.
— Рассказ? — покосилась на меня Лида. — Ну, что ж… Все лучше, чем диссертация. Может, и гонорар заплатят.
Мысль о гонораре до сих пор мне в голову не приходила. Я с уважением посмотрел на Лиду. Практичная девушка.
— О чем рассказ? — снова зевнула Лида.
— О жизни, — сказал я.
Рассказ назывался «В конце лета». Написал я его в Крайске. Долгие зимние вечера с тиканьем ходиков, завыванием ветра за окном и возней бабы Зоси на кухне, готовящейся гнать самогон, как нельзя лучше подходили для написания рассказа о солнечном юге. Я и написал про зеленую воду речки Пшиш, мелкую гальку под ногой на пляже и фигуру девушки, исчезающую в зыбком мареве полудня.