Дверон бросает на меня красноречивый взгляд. Похоже, ему неприятно соседство и с Дарграгом. Особенно после того, как мы их разбили на их же территории.
– Наши люди не успели залечить раны, – отвечает. – Ты же не хочешь отправить их в бой недееспособными?
– Полторы сотни сбежали во время сражения и сейчас должны быть полностью здоровы. Если добавить тех, кто получил лёгкую травму, легко насобирается человек двести-двести пятьдесят.
– И что ты собираешься с ними делать? Бросить их вперёд как кусок мяса на растерзание?
– Они будут сражаться наравне с нами, – говорю. – Дарграг и Фаргар плечом к плечу.
– Это слишком опасно, – отвечает Дверон. – Я не могу так рисковать людьми, за которых взял ответственность. Прости, но я не дам такой приказ своим.
С печальным вздохом я облокачиваюсь на стену дома. Мне казалось, что не придётся напоминать ему о положении Фаргара в нашем союзе.
– Дверон, – говорю. – Ты уже забыл, что должен во всём мне подчиняться? Вы все здесь – рабы. Целая деревня рабов.
– Такое не забудешь, – мужчина скрипит зубами.
– Не подумай, что мне нравится пользоваться своей властью – это мне не доставляет никакого удовольствия. Я же не заявился сюда, избивая всех вокруг хлыстом и отправляя на виселицу тех, кто на меня косо посмотрит. Я пришёл к тебе как к равному и даже не приказываю, а убеждаю тебя в своей задумке.
– Ты хочешь, чтобы мы играли с тобой в эту игру? – спрашивает Дверон. – Ты мне что-то объясняешь, а я подчиняюсь и делаю вид, что мне всё нравится?
– Я хочу, чтобы мы с тобой разговаривали.
– Что же это за разговор, если один приказывает, а другой подчиняется?
– Я не обязываю тебя бросаться выполнять все мои хотелки, – говорю. – Я пришёл сюда, чтобы попросить помощи с Гумендом, но ты боишься, что ничего из этого не выйдет. Кто-то из нас должен изменить свою точку зрения, так что убеди меня, приведи все возможные аргументы.
– Гуменд – дикое и опасное племя, где каждый житель с радостью воткнёт нож тебе в шею, сожрёт сердце, а из жил сплетёт миленькие корзиночки. И нападать на них – себе дороже.
Дверон поднимает ладонь пальцами кверху, показывая корзиночку, которую из меня сделают. Выглядит забавно, а не устрашающе.
– И ты собираешься жить с ними по соседству, чтобы они регулярно приходили в Фаргар и похищали детей?
– Никто не хочет, – отвечает Дверон. – Но какой выбор? Либо это, либо драка, и я не уверен, что мы возьмём их даже с численным перевесом.
– Гуменд, – говорю. – Представляет для вас гораздо большую опасность, чем для нас. За последние несколько лет всего один дикарь пересёк хребет и и похитил двоих дарграговцев. Сколько за это время пропало ваших?
– Одиннадцать...
– И мы пришли сюда, всем нашим отрядом, чтобы сделать работу, которая в большей степени нужна вам, а не нам. Поэтому это выглядит странно, когда ты стоишь передо мной и говоришь, что тебе это не нужно. Как раз тебе это и нужно в первую очередь.
Дверон с недовольным видом опускается за стол. Потом медленно поднимает взгляд и отрицательно мотает головой.
Что бы я ни говорил, этот человек не изменит своё мнение. Несмотря на суровый вид и шрамы на лице – он боится идти в сражение до тех пор, пока полностью не будет уверен в победе. Хотя, может благодаря шрамам он и боится.
– Наутро придут люди из Дигора, – говорю. – Немного – человек десять, если повезёт. А Дигор, я напоминаю, от Гуменда вообще в другой стороне. За всё время существования деревень между ними не было стычек. И если две деревни, которые страдают от дикарей в меньшей мере, уговаривают деревню, у которой это главный враг... Почему ты продолжаешь сидеть и мотать головой?
– Я уже сражался с этими людьми – их невозможно победить. Можно лишь закончить драку и убежать.
– И я сражался. Знаешь, в чём между нами разница? Когда у вас похитили Зуллу, никто не захотел двинуться вслед за ней. Когда похитили моего брата, мы собрали небольшой отряд и поспешили на выручку. И что получилось в итоге? Мы спасли их обоих, пока вы сидели тут сложа руки. И теперь Зулла всей душой вас презирает.
Чувствую, что ни один довод не сможет переубедить Дверона добровольно отправиться в этот поход. Мои аргументы заканчиваются, а он продолжает сидеть на стуле и отрицательно мотать головой.
Человек передо мной – трус.
Крепкий, мускулистый, внешне жёсткий как натянутая пружина, но внутри у него сидит маленькое, слабое, жалкое существо, которое завывает при виде малейшей опасности. Он скорее будет прятаться всю оставшуюся жизнь и смотреть, как похищают соседей, чем допустит малейший шанс расстаться с нею.
Не могу его в этом винить – трусость не отрицательное качество. Нельзя упрекать человека за то, что он хочет сохранить свою жизнь. Или жизнь своих односельчан.
– Дверон, – говорю. – Иногда нужно принимать трудные решение, если в будущем они принесут больше выгоды, чем сейчас.
– Нет, – отвечает. – Если тебе нужно моё мнение, то нет. Я не собираюсь драться с Гумендом.
Какое же разочарование! Выбирая старосту Фаргара, я полагался на человека, который направит деревню на мирный курс – и я выбрал правильного. Но теперь приходится пожинать плоды и контактировать с человеком, для которого любая драка – всё равно, что проигрыш.
– Ладно, – говорю. – Мы с тобой обсудили наше положение и не смогли прийти к общему знаменателю. Поэтому я, как твой хозяин, приказываю тебе собрать войско. К следующему рассвету я хочу видеть как минимум двести боеспособных солдат.
– А говорил, что будешь учитывать моё мнение...
– Оно взвешено и учтено. Я не собираюсь больше тебя убеждать, просто сделай то, что я сказал. Пусть ты сам не уверен в успехе нашего похода, но должен понимать, зачем он затевается. Мы делаем это для всех нас, но самую большую выгоду получит Фаргар. Так что не надо таить на меня злобу, а лучше поблагодари небеса, что у тебя такие решительные соседи.
Я всеми силами старался не приказывать Дверону, поскольку гораздо легче доверять союзникам, которые сражаются рядом с тобой по своей воле, а не потому, что им так приказали под страхом смерти. Такие побегут при малейшей опасности.
На ночь мы размещаемся в особняке на пригорке и наблюдаем, как Дверон ходит от дома к дому, убеждая людей выйти завтра на войну. Надеюсь, он не использует фразы вроде «Если ты останешься дома, Дарграг привяжет тебя к столбу» или «Собирай вещи, если хочешь жить».
Наутро приходит войско Дигора – четырнадцать человек.
Дверон же насобирал не двести, как я просил, а все четыреста. При виде огромной армии, превышающую нашу почти в два раза, в памяти всплыли светловолосые, бородатые лица, бегущие на меня с копьями. Неприятное зрелище.
Итого наше войско составило чуть больше шестисот человек.
Я полностью верю в успех.
Гуменд содрогнётся под нашими ногами.
Но я не могу избавиться от назойливой мысли, которая преследует меня вот уже несколько дней. По какой причине я всё ещё чувствую бордовую жемчужину?
Глава 35
Идём к Гуменду целой армией, а я все ещё не понимаю, что мы с ними будем делать.
Очевидно, что мы убьём всех, кто не захочет подчиниться: пусть это и люди, но я не собираюсь их жалеть. Разве будет фермер заботиться о гнезде шершней, поселившихся под крышей? От некоторых живых существ стоит избавляться, поскольку перевоспитать невозможно и соседствовать затруднительно.
И не важно, люди это или насекомые.
Я всегда был эмпатичным человеком, сочувствующим к проблемам других, но даже я не вижу иного выхода, кроме как вырезать каждого, кто попробует сопротивляться.
– Хоб, – говорю. – Мне нужен твой совет.
– Почему мой? – спрашивает парень.
Мы идём впереди нашей армии из двухсот человек. Фаргаровцы двигаются чуть в стороне, поскольку я не хочу поворачиваться к ним спиной даже во время марша.
– Потому что ты не такая тряпка, как я, – говорю.
– Управленческие проблемы?
– Нет, – мотаю головой.
Мой конфликт гораздо сложнее. Даже если мы сразимся с Гумендом и убьём каждого, кто схватится за оружие, что делать с остальными? Что делать со стариками, женщинами, детьми? Сомневаюсь, что нам удастся их подчинить подобно Фаргару. Это совершенно дикое племя, которое предаст при первом же удобном случае.
Нельзя доверять людям, едва отличающимся от диких животных.
Малейшая неосторожность и нам придётся вытаскивать костяные ножи из своих лопаток.
Но и заниматься планомерным убийством каждого жителя я не хочу. Не могу себе представить, как отдаю приказ полностью зачистить Гуменд, включая больных и детей. Да и кто из нас осмелится лишить жизни беззащитных?
– Всё выглядит так, – говорю. – Будто нам придётся подчистую стереть Гуменд с лица этого мира, оставить лишь чёрное пятно на его месте. Вот я и думаю, можно ли этого как-то избежать.
– Ты говоришь так, будто мы уже победили.
– Знаю, что несусь впереди паровоза, но бегун, что не думает о следующем шаге, обязательно споткнётся.
Парень ненадолго задумывается, что за вещь такая «паровоз». У меня постоянно проскакивают такие словечки, когда я не задумываюсь о том, что говорю.
– Мы можем убить всех, кто выйдет сражаться против нас, – говорит Хоб. – А остальных... остальных обратим в рабство.
– У нас не получится такой же финт, как с Фаргаром – Гуменд слишком дикий. Рано или поздно вырастет молодое поколение, которое снова начнёт на нас охотиться.
– Предлагаешь убить ещё и детей?
– Ни в коем случае, – говорю.
Идём с Хобом по густой траве, смотрим под ноги, чтобы не угодить в яму и не подвернуть лодыжку прямо перед битвой.
– Значит, ты хочешь, чтобы дети и старики остались в живых, но не представляли для нас угрозы? – спрашивает.
– Пока что это звучит невозможно. Не уверен, что их получится запугать.
Этот вопрос я долгое время откладывал на потом, будучи уверенным, что решение придёт само собой. Но оно не пришло. Толпа из шести сотен человек движется на войну, а я все ещё не понимаю, как избежать поголовного уничтожения.