Хотелось бы увидеть хотя бы неловкие кивки головой, чтобы я подтвердил своё предположение. Но окружающие слишком сильно шокированы, чтобы выказывать сейчас эмоции.
– И я всё-таки надеюсь, что нам удалось наладить связи. Пусть праздник пошёл не по плану и среди нас оказались люди, готовые залить гуляния кровью, но мы доведём его до конца. Ешьте, пейте. Завтра вы отправитесь по домам, но помните, ради чего мы здесь собрались.
Присаживаюсь обратно за стол и наливаю огромную кружку фаргарского пойла.
– Гарн, – говорит Хоб. – Если ты не против, то я у тебя буду периодически брать Хуму. Она показала себя как очень ценный шпион. Я отправлял её, чтобы она подслушала чужие разговоры и потом повторила их мне. Так я и узнал, в какой момент они хотят нанести атаку.
– Конечно, – говорю.
– Если ты себя в чём-то винишь, то не надо. У каждого из нас свои таланты. Ты отлично ладишь с людьми и умеешь быть обаятельным. Ты невероятно добр и поэтому за тобой тянутся остальные. Однако ты не видишь, когда тебе в спину смотрят недобрым взглядом. Но ты не беспокойся, я тебя прикрою. Занимайся всем тем, чем ты обычно занимался, а я прослежу, чтобы никто больше не взялся за нож.
Кажется, это лучшее, что мы могли извлечь из этой ситуации. Я добряк и доверчивое чмо. Но я исправлюсь. Это далеко не первая шишка, которую я набил за долгие годы. Я всегда поднимал подбородок вверх и становился только сильнее.
– Не надо пытаться уследить сразу за всем, – говорит Хоб. – Отдай часть обязанностей другим.
– Ты прав, – вздыхаю. – Делай то, что у тебя хорошо получается.
– Больше подобного не случится, даю слово.
– Хорошо, – говорю.
– Хорошо, – отвечает Хоб.
Мы сидим за столами ещё несколько часов и тихо переговариваемся. А затем кто-то из присутствующих начинает петь. Сначала это одинокий голос в ночи, но постепенно к нему присоединяются остальные. Что-то про духа, который путешествует по небу вместе с ветром и глядит на людей со стороны.
Слов этой песни я не знаю, но всем окружающим она знакома.
Очень печальная.
Тысячи голосов сливаются в единый хор, и лишь я сижу посреди всего происходящего, не знаю, как себя вести. Кажется, мой план по сближению деревень всё-таки осуществился. Пусть и ценой смерти двухсот наиболее враждебно настроенных человек.
Глава 16
Падаю на кровать, обессиленный морально и физически.
Несмотря на глубокую ночь я в доме один. Буг с Вардисом стоят в дозоре, охраняя сто пятьдесят пленников. Цилия с подругами, Эллин, должно быть, охотится на ночных жуков. Ну а и Илея где-то гуляет с Двероном.
Лежу в пустом доме один, грустный и пьяный.
Полностью голый, даже без трусов. Я так долго тёр себя водой во дворе, пытаясь отмыть всю грязь и кровь этого дня, что превратился розовый пирожок. Чище, чем в любой момент моей жизни.
Моя триумфальная победа обернулась совсем маленькой, крошечной победкой. И мне этого мало. В мечтах у меня всё выглядело совсем иначе. Как всё начиналось... и как закончилось.
– Устал? – спрашивает мелодичный голос.
Она.
Пришла как всегда неожиданно и не понятно по какой причине.
От неожиданности я даже забыл, что совершенно голый. Мгновенно прикрываюсь одеялом по самую шею. Обматываю его вокруг плеч как тогу.
– Я знаю, что случилось, и пришла поддержать тебя. Ты ведь не сильно расстроен? – спрашивает Аэлиция.
– Настолько, насколько вообще может быть расстроен человек, когда на него совершается покушение. Ты знала, что праздник закончится большой резнёй?
– Ты мне расскажешь об этом однажды.
Девушка прохаживается по моей комнате. Хочет присесть на кровать Вардиса, но решает, что она недостаточно чистая для неё. Уж у неё дома постельное бельё наверняка хрустит, а десять слуг меняют его три раза в день.
– Через много лет ты скажешь, что это был тот момент в твоей жизни, когда кажется, что ничего хорошего уже не произойдёт, – говорит. – Но затем ты добавишь, как же сильно ты тогда ошибался.
– И каково это? – спрашиваю. – Жить и знать всё, что произойдёт с тобой наперёд.
– Прекрасно, – отвечает девушка. – Ты ведь не захотел бы стереть себе память о прошлом? Вот и я не хочу отказываться от памяти о будущем. Я знаю всё самое хорошее, что случится со мной, и с нетерпением жду этих моментов. Даже не знаю, как вы все живёте без этого. Это же так скучно, наверное. Проживать день и даже не подозревать, в какую яму наступишь завтра.
– Зато мы получаем больше удовольствия, когда хорошее случается.
– Сегодня ты очень расстроен, поэтому я хочу вернуть тебе твои собственные слова, которые ты однажды произнесёшь для меня. Никому не нужна мягкая сталь. Её закаливают. Поэтому что-то схожее есть между людьми и металлами.
– Вряд ли я мог сказать такую тупость. Сталь после закаливания становится хрупкой, теряет вязкость и эластичность. Для разных целей нужна разная сталь.
– Но тем не менее ты так и скажешь. Там ещё будет что-то про кристаллическую решётку, зерно. Никогда не разбиралась в железках и не собираюсь.
Наконец, Аэлиция находит достаточно чистый угол, чтобы на него опереться. Выглядит забавно, поскольку в предыдущие её визиты она спокойно сидела на земле и не заботилась, испачкается ли платье.
– На самом деле я очень рад, что ты пришла, – говорю. – Не хочу оставаться этой ночью наедине с собственными мыслями...
Алкоголь в крови и бушующие эмоции после событий дня заставили меня чувствовать себя более открытым. Конечно же я веду себя как любой здравомыслящий человек, домой к которому заглядывает ослепительная девушка. Подхожу к Аэлиции, кладу руки на её поясницу и стараюсь притянуть к себе, но она очень мягко выскальзывает.
– Чего это ты удумал, герой-любовник?
– Ты же сказала, что мы с тобой женаты, – говорю. – Вот я и подумал, что мы имеем полное право провести ночь вместе.
– Да, в далёком будущем. Но сейчас мы с тобой – два незнакомца и между нами ничего нет... Хоть ты и весь такой привлекательный и обаятельный.
Что сказать. Я такой. Привлекательный, обаятельный, а ещё очень наивный. Два глаза, а вижу меньше, чем Дверон.
– До тех пор, пока ты не придёшь к моему дому, я буду оставаться просто другом, – говорит девушка.
– Ладно.
Я не расстроен. Всё так, как и должно быть.
– Ложись на кровать, а я спою тебе колыбельную, – говорит.
– Серьёзно? – спрашиваю.
– Ты же расстроен. А печальным людям перед сном нужно петь колыбельную.
– Действительно.
Возвращаюсь обратно на кровать, снимаю с плеч одеяло и заворачиваюсь в него как рулет. Аэлиция присаживается рядом и проводит рукой по моим волосам. У неё очень нежная, тёплая ладонь. Невероятно ласковое прикосновение.
– Отец пел мне эту колыбельную в детстве, – говорит. – Никогда её не забуду.
А затем она начинает петь. Голос у неё волшебный, гипнотизирующий. С самых первых слов на меня наваливается усталость.
– Спи, мой цветочек, в объятиях сна. До рассвета, до солнечного дня. Пусть сны твои будут сладки и легки. Спи, малышка, глазки сомкни.
Лежу с закрытыми глазами и чувствую, как проваливаюсь в сновидения.
Внезапно весь мир перестал существовать и я чувствую себя маленькой девочкой, над которой нависает любящий отец. И этот человек своим скрипучим, но мягким тоном напевает мне очень нежно, поглаживая по плечу.
Я уже почти засыпаю, как чувствую Аэлицию, которая ложится на кровать у меня за спиной. Это был долгий, ужасный день, но заканчивается он очень спокойно и умиротворённо. Девушка обнимает меня и мы лежим как две ложечки. Чувствую её щёку, касающуюся моего затылка.
– Аэлиция, – говорю едва слышно.
– Да?
– Цветочку полагается ласковый поцелуй перед сном?
И я чувствую мягкие губы на голове, позади уха.
Как хорошо, что она оказалась этим вечером со мной. Конечно же её не будет рядом, когда я проснусь. Но она дала мне именно то, в чём я так сильно нуждался: всего лишь немного ласки и тёплых слов.
Проваливаюсь в сон. Довольный и с улыбкой на лице.
Глава 17
Стою на тёплом песке.
Передо мной сидят сто пятьдесят человек с травмами всех видов: от лёгких ушибов, до недостающих частей тела. Мятежники, которые принесли с собой оружие с целью убить господина. Вчера они были бодры, веселы и уверены в себе. Сегодня же они выглядят как побитые жизнью бродяги, за ночь состарившиеся на несколько лет.
– Простите, – произносит бритый налысо старик. – Понимаю, что мы совершили тяжкий проступок, но сейчас как никогда превосходный шанс проявить жалость и сострадание.
– Хотите, чтобы я вас пощадил? – спрашиваю.
– Все мы наслышаны о милосердии, которым обладает такой примечательный юноша...
Как всё-таки легко подобные люди переходят от желания убивать к заискивающей мольбе о прощении. Словно у них внутри сидит не одна личность, а сразу две, три, четыре, на все возможные ситуации. Нужно проявить решительность – вперёд выходит вояка, притворство – появляется весельчак и душа компании, смирение – даёт о себе знать бесхребетный слизняк с длинным языком.
– А как бы вы поступили, если бы я пришёл к вам в дом со спрятанным оружием и попытался убить ваши семьи? – спрашиваю. – Что бы вы сделали, если бы в моих сандалиях сейчас были ваши ноги?
– Проучил, конечно, – продолжает старик. – Но дал бы второй шанс. Мы ведь сражались бок о бок у Гуменда, шли одной большой группой к Орнасу и готовы были стоять до последнего бойца. Разве мы не заслужили прежними действиями хотя бы крохи благосклонности?
– Значит, по вашему этого достаточно для того, чтобы я забыл о попытке уничтожить мою деревню?
– Нет, конечно!
Пока один старик говорит, натянув сожалеющую гримасу, остальные молчат и смотрят кто куда, но не в мою сторону. Когда ты настолько близок к смерти, очень легко сожалеть и раскаиваться. Гордость улетучивается до самой последней частицы.