[197]. Ветхозаветные исполины, которые в Книге Бытия названы потомками дочерей человеческих и сыновей Божиих во времена, предшествовавшие Потопу. Один из них выкрикивает непонятные слова: «Raphel mai amècche zabi almi». Вергилий поясняет:
…Он сам явил свой истый лик;
То царь Немврод, чей замысел ужасный
Виной, что в мире не один язык.
Довольно с нас; беседы с ним напрасны:
Как он ничьих не понял бы речей,
Так никому слова его неясны[198].
О словах Нимрода, которые «никому неясны», исследователи Данте долго спорили. Большинство из них утверждают, что цитируемая строка в самом деле должна восприниматься как бессмыслица, но некоторые предлагают оригинальные ключи к расшифровке этих слов. Так Доменико Герри предположил, что Данте, придерживаясь традиционного представления о том, что Нимрод и исполины говорили на древнееврейском языке, использует из него пять слов, встречающихся в Вульгате. Герри утверждает, что изначально Данте придумал фразу, в которой собрал слова Raphaïm (исполины), man (что это?), Amalech (люди опасливые, осмотрительные), Zabulon (дом) и alma (священный), но исказил их так же, как могло изменить их Божественное проклятие, насланное на Вавилон, так что получилось нечто невразумительное: «Raphel mai amècche zabi almi». Тогда скрытый смысл фразы будет таким: «Исполины! Что это? Осмотрительные люди в священном доме»[199].
Объяснение Герри, может быть, и верно, но едва ли совершенно. (У Борхеса в детективном рассказе «Смерть и буссоль» комиссар полиции излагает следователю свою версию преступления. «Это правдоподобно, но не интересно, – отвечает следователь. – Вы мне возразите, что действительность не обязана быть интересной. А я вам скажу, что действительность, возможно, и не обязана, но не гипотезы»[200].) Данте мог использовать древнееврейские слова – коль скоро толкователи Библии полагали, что Нимрод говорил на этом языке, – но исказил их, поскольку Нимрод обречен изъясняться невразумительно. Возможно, Данте хотел, чтобы речь исполина была не просто непонятной, но еще и вызывала страх – ведь он знал, что нераскрытые загадки пугают больше, чем явный нонсенс. На Нимрода и его дерзких строителей пало проклятие: они заговорили на путаном языке – который, впрочем, нельзя назвать несуществующим; язык был непонятным, но в нем был заложен смысл. И отголоски этого смысла по-прежнему улавливаются, но теми, кто слушает Нимрода, полноценно не воспринимаются, так что его речь кажется им абсурдной. Проклятие Нимрода в том, что он, не будучи обреченным на немоту, произносит откровения, которые никто не может понять.
Речь Нимрода сама по себе не уникальна. Прежде, спускаясь по кругам Ада, Данте и его наставник уже слышали невразумительные слова, и тогда Вергилий также оставил их без внимания. Вступая в четвертый круг, где терзаются скупцы и расточители, странники встречают Плутоса, покровителя имущих и стража этого круга, который хриплым пронзительным голосом им кричит: «Papé Satàn, papé Satàn aleppe!» Слова Плутоса трактовали как призыв к Сатане: с самого начала многие толкователи воспринимали papé и aleppe как слова-заклинания, некогда образованные, соответственно, от греческого papai и от древнееврейского aleph. Несмотря на возгласы Плутоса, оба поэта проходят мимо него, причем Вергилий презрительно велит греческому божеству пасть наземь, «свившись» наподобие ветрил рухнувшей мачты[201].
Язык может быть нам непонятен, потому что мы никогда его не учили или забыли: и в том и в другом случае предполагается, что когда-то взаимопонимание было возможно. Поиском праязыка ученые занимались издавна и повсеместно. За много веков до эпохи Данте египетский фараон Псамметих, о котором пишет Геродот, решил выяснить, кем были первые люди на земле, и провел эксперимент, не раз повторенный затем другими правителями. Он забрал двух новорожденных из семей простолюдинов и отдал их пастуху, чтобы тот растил их в своей хижине, строго приказав не произносить при младенцах ни слова, но в остальном заботиться о них как положено. Псаммерих хотел узнать, какие первые слова произнесут дети после стадии младенческого лепета. Опыт, как сообщает Геродот, удался. Прошло два года, и дети встретили пастуха словом becos, фригийским – «хлеб». Поэтому Псамметих решил, что первыми людьми на земле были не египтяне, а фригийцы, а первый язык – фригийский[202].
В XII веке примеру Псаммериха последовал император Священной Римской империи Фридрих II (которого Данте поместил в шестом круге Ада с еретиками): он попытался узнать, каким был первый естественный человеческий язык. И нанял несколько кормилиц, которые должны были давать детям грудь и купать их, но разговаривать с младенцами им было нельзя: предполагалось определить, на каком языке сначала заговорят дети – на древнееврейском, греческом, латинском или арабском, или же это будет язык их родителей. Эксперимент не удался: все дети умерли[203].
Невозможность общаться с себе подобными сравнивали с погребением заживо. В своей книге «Пробуждения», пополнившей ныне свод классики, Оливер Сакс описывает случай сорокашестилетнего пациента, которого он называет Леонард Л.: тот стал жертвой так называемой сонной болезни – летаргического энцефалита (encephalitis lethargica), эпидемия которого прошла по Америке в середине 1920-х годов. В 1966 году, когда Сакс впервые повстречался с ним в нью-йоркском госпитале «Маунт-Кармель», Леонард совсем не мог говорить и произвольно двигаться – разве что совершал едва заметные движения правой кистью. Благодаря этому ему удавалось составлять сообщения на небольшой наборной доске – она была его единственным средством общения. Леонард страстно любил читать, хотя страницы книг для него кто-то должен был переворачивать; он даже писал книжные обзоры, которые каждый месяц публиковались в ежемесячном журнале, издававшемся при больнице. Когда их первая встреча подходила к концу, Сакс спросил Леонарда, как бы он описал свои ощущения. С чем их можно сравнить? Леонард составил следующий ответ: «Клетка. Лишение. Как „Пантера“ Рильке». Стихотворение Рильке, написанное в конце 1907-го или весной следующего года, передает состояние того, кто оказался в ловушке немоты:
Ее глаза усталые не в силах
смотреть, как прутья рассекают свет, —
кругом стена из прутьев опостылых,
за тысячами прутьев – мира нет.
Переступая мягко и упруго,
в пространстве узком мечется она —
танцует сила посредине круга,
в котором воля заворожена.
И лишь порой поднимется несмело
над глазом пленка тонкая, тогда
внезапно тишина пронзает тело
и гаснет в сердце без следа[204].
Как «завороженная воля» рильковской пантеры, как воля и упорство Леонарда, бунтарская воля Нимрода парализована проклятием немоты.
После встречи с Нимродом Вергилию и Данте предстоит увидеть Антея, одного из великанов, восставших против Зевса. Будучи сыном богов моря и земли, Антей черпал силу, соприкасаясь с материнской стихией, но был побежден Гераклом, который поднял его на руках и насмерть швырнул о землю. Вергилий обходится с Антеем совсем не так, как с Нимродом: обращается к великану с почтением и просит о помощи при спуске к девятому, последнему, кругу. В отличие от Беатриче, позволяющей себе лесть, Вергилий действует через подкуп: уговаривая Антея, он указывает на Данте со словами:
$$$$$$$$$$$$…он будет рад
Тебя опять прославить во вселенной;
Он жив и долгий век себе сулит,
Когда не будет призван в свет блаженный.
Вергилий сулит Антею дар владения речью, которым обладает Данте: телесная сила, утраченная великаном, будет восполнена силой языка, вместо общения в осязаемом пространстве ему дается общение во времени. Антей соглашается (даже в Аду нам остается некоторый выбор); далее Данте описывает, как он мощной рукой подхватил путников и «опустил в провал, / Где поглощен Иуда тьмой предельной / И Люцифер». А затем встал, «взнесясь подобно мачте корабельной»[205].
Образ Антея – мост, связующее начало, корабль, но в финальной песни «Ада» над происходящим не случайно символически нависает фигура Нимрода с его невразумительными речами: его появление предвещает встречу с Люцифером, князем тьмы, который решил возвыситься над искупительной силой Божественного Слова.
По иудейской легенде, Нимрод – потомок Хама, одного из сыновей Ноя. От отца он унаследовал одежды, которые Бог даровал Адаму и Еве перед изгнанием из Эдема; носивший их становился неуязвимым: звери и птицы склонялись перед Нимродом, и никто не мог победить его в бою. Одежды принесли ему процветание: полагая, что Нимрод наделен природной силой, люди сделали его своим царем. Не зная поражения в битвах, он покорял все новые земли, пока не стал единственным правителем на земле, первым смертным, обладавшим всеобъемлющей властью. Но дар развратил Нимрода, он начал поклоняться идолам, а позже потребовал, чтобы и ему тоже поклонялись. Он стал называться «Могущественнейшим охотником среди людей и зверей». Глядя на его святотатство, народ перестал верить в Бога и полагался на собственные силы и умения. Но и этого Нимроду было мало. Не довольствуясь завоеваниями на земле, он решил выстроить башню до небес, чтобы и высшие сферы объявить своими владениями. На строительство были наняты шестьсот тысяч верных ему мужчин и женщин: треть из них собирались пойти войной на Бога, еще треть предлагали установить в небесах идолов и поклоняться им, а остальные думали напасть на силы небесные с луками и копьями. Много лет ушло на строительство башни, достигшей таких высот, что строителю двенадцать месяцев приходилось карабкаться на ее вершину. Камни ценились превыше человеческой жизни: если падал строитель, этого никто не замечал, но если падал кирпич, все сокрушались, ведь на то, чтобы его заменить, уходил год. Женщинам не позволялось прерывать работу даже во время родов: они должны были производить на свет детей, занимаясь отливкой кирпичей, и, привязав их к себе пеленками, продолжать свой труд