При каждой встрече Данте с душами умерших в потустороннем мире сопоставляется людское и высшее правосудие. Поначалу Данте испытывает сострадание к душам, истязаемым в Аду; но чем дальше он уходит, тем ощутимее над его земными переживаниями довлеет осознание непреложности Божественного правосудия, и, по мере того как постепенно пробуждается его душа, он с готовностью, как мы уже видели, начинает порицать грешников, которых покарал Господь, и даже принимает участие в их телесном наказании.
Из всех оскорбительных и уничижительных сравнений, которые Данте относит как к падшим душам, так и к злобным бесам, одно повторяется лейтмотивом. Они гневливые, по словам Вергилия, как «псы». В дальнейшем, странствуя по царству смерти, Данте будет пользоваться принятым в древности словарем наставника. Так, в седьмом круге он описывает расточителей, которых преследует свора «черных сук, / Голодных и бегущих без оглядки»; охваченные пламенем лихоимцы увертываются от огненного дождя так же, как «собаки в полдень жгучий, / Обороняясь лапой или ртом / От блох, слепней и мух, насевших кучей»; дьявол преследует мздоимца в облике пса, который «рывком» впивается ему в пятки, а другие бесы, «как псы, бросаются на бедняка» и ведут себя более свирепо, «чем пес на зайца разверзает зев». Гекуба в горе «залаяла, как пес, от боли взвыв»; в поясе Каина Данте изображает вмерзших в лед предателей, чьи лица подобны «песьим мордам», и нераскаявшегося Бокку, который терзался, «громко воя», как побитый пес, и графа Уголино, вцепившегося в череп кардинала Руджери, «в кость вонзая / Как у собаки крепкие клыки»; а во втором круге Чистилища Гвидо дель Дука называет «задорными дворняжками» аретинцев[338]. Есть и другие примеры уничижительных метафор с использованием образа собаки. Злоба, жадность, свирепость, бешенство, жестокость: эти черты Данте, надо полагать, видит в собаках и переносит на фигуры, населяющие Ад.
В дантовском видении мироздания существуют два источника, формирующих индивида: божественная милость, наделяющая качествами все в мире сообразно градациям совершенства, и небесные тела, под влиянием которых эти качества «вызревают», упрочиваются и даже меняются. Влияние это, как объясняет в небе Венеры Карл Мартелл, может изменить наследственные черты, и потому дети зачастую не идут по стопам родителей[339]. Как проявятся единожды дарованные качества, зависит от нашей воли: морально мы в ответе за свои поступки. Нам выбирать, на праведные или на себялюбивые цели будет направлен наш гнев, которым правит планета Марс; и только мы решаем, обрушится ли наша ярость, также зависящая от Марса, на врагов Господа или на плоды Его трудов.
Теология и астрология, как и астрономия, во времена Данте считались благородными науками, которые позволяют нам лучше понимать свое предназначение согласно замыслу Всевышнего и наставлениям матери-Церкви. Астрология считалась необходимым и практическим инструментом духовной мудрости; например, в 1305 году кардиналы, собравшиеся в Перудже, приветствовали избранного незадолго до этого во Франции на папский престол Клемента V следующей тирадой: «Незыблемо воссядешь ты на престоле святого Петра и воссияешь светом лучистым, <…> ибо [нынче] каждая из планет великую силу несет в собственном доме»[340]. Астрология позволяла поручиться в том, что Клемент избран правильно.
Средневековая космогоническая доктрина утверждала: человека формирует (частично, по крайней мере) влияние планет и неподвижных звезд – тех, что образуют созвездия зодиака и другие, не столь масштабные конфигурации светил, ведь всеми небесными телами, – напоминает нам Данте, – движет всеопределяющая божественная любовь[341]. Среди малых созвездий, направляющих наши поступки, есть три, названия которых традиционно связаны с собаками: Canis Major (созвездие Большого Пса), Canis Minor (созвездие Малого Пса) и Canes Venatici (созвездие Гончих Псов). Их названия в «Божественной комедии» не упомянуты, но третье из них, созвездие Гончих Псов, неявно появляется над горизонтом. Перед тем как Данте оказывается в небе Луны, он предупреждает читателей, что отныне им будет непросто за ним поспеть, ведь они не заручились помощью богов, тогда как ему «Минерва веет, правит Аполлон, / Медведиц – Музы указуют взору». На большинстве звездных карт изображено, как Большую Медведицу (Ursa Major) преследуют две гончие: одна, занимающая положение ближе к северу, носит имя Астерион, другая, ближе к югу, – Хара. Будучи созданиями Венеры, они олицетворяют желание, поиск любви земной и священной. И хотя установлено, что восхождение Данте к вершине Рая происходит под родным для него знаком Близнецов, общая композиция небесных тел открывается ему в сфере звезд, где на северной оконечности царствует Большая Медведица, травимая Гончими Псами. Эти две гончие символизируют то самое disio, «желание» или «страсть и волю», которые в финале преображает сила любви[342].
Быть может, перекликаясь с фигурами этих гончих в астрологическом небе, «чей ход иными понят / как полновластный над судьбой земли», единственным представителем собак в «Божественной комедии», олицетворяющим их достойные черты, предстает veltro, то есть охотничий пес, борзая, о которой в начале странствия говорит Вергилий, а позже, не называя, ее вспоминает Данте как того самого пса, который однажды загонит и умертвит злобную волчицу[343]. Это вещее явление относится к традиционным: император Карл Великий в «Песне о Роланде» видит во сне похожего пса, а Джованни Боккаччо в пояснениях к первым семнадцати песням «Божественной комедии» (опубликованным в 1373 году) писал о «породе собак, на удивление враждебных волкам: „Нагрянет Пес, и кончится она“, то есть волчица». Во многих интерпретациях такая собака отождествляется с императором Генрихом VII Люксембургским, которого Данте высоко ценил и называл «наследником Цезаря и Августа»[344]. Как бы то ни было, перед нами не столько образ собаки, сколько символ желанного спасения, коллективное или общественное «disio».
Применительно к человеку слова «собака» или «пес» практически во всех языках представляют собой широко распространенное примитивное ругательство – в том числе в итальянском, на котором говорили в дантовской Тоскане XIII–XIV веков. Но у Данте банальности исключены: даже избитое выражение под его пером перестает быть заурядным. Так, наделяя небеса популярным «сапфирово-синим» цветом (в знаменитой строке «Отрадный цвет восточного сапфира»), он вкладывает в этот эпитет неоднозначный смысл: это и «твердый, как камень», и «легкий, как воздух», да и само понятие «восточный» тоже двойственное – драгоценный камень, привезенный с Востока, и метафора предрассветного неба[345]. С собаками в «Божественной комедии» также связана не просто бранная коннотация, но в первую очередь – аллегория низменного, презренного. И эта суровая трактовка нуждается в рассмотрении.
Почти все книги Данте были написаны в изгнании, в домах, которые он не мог назвать своими, потому что находились они не в его родной Флоренции, а уж ее-то он вспоминал с любовью и ненавистью, как неверную возлюбленную, восхваляя за красоту и одновременно бичуя за грехи. Даже в предвосхищающих поэму строках есть противоречие: «Сим начинается „Божественная комедия“ Данте Алигьери, флорентинца по происхождению, но не по нраву»[346]. Несомненно, хозяева, у которых он останавливался, – Кангранде, Гвидо Новелло и другие, – принимали его радушно, не скупились на удобные комнаты и уделяли время интеллектуальным беседам, но дом его всегда был где-то далеко, в месте, которого нет. После изгнания из Флоренции он, должно быть, вспоминал городские врата как подобие врат Ада, только вместо надписи «Оставь надежду, всяк сюда входящий» на них должно было значиться: «…всяк, отсюда выходящий»[347]. И все же, точно побитый пес, поэт никак не мог оставить надежду на возвращение домой.
Албанский прозаик Исмаил Кадаре заметил, что персонажи «Ада» «удивительно похожи на изгнанников на чужбине, в том числе современных иммигрантов. Обрывки их историй, эмоциональные излияния, вспышки гнева, обмен новостями из политический жизни, жажда информации и последние волеизъявления – все это как будто произросло из общей почвы, за всем – одна людская общность. Сходство таково, что если бы объединить текст Данте с новостными сводками и журналистскими репортажами нашего времени, нынешний читатель поначалу с трудом бы их отличил»[348].
В любом изгнании, будь то Ад или лагерь беженцев, воспоминания об утраченном непременно болезненны. «Тот страждет высшей мукой, – говорит Франческа, – Кто радостные помнит времена / В несчастии». «Пистойский грабитель» Ванни Фуччи, к которому Данте обращается в полном змей седьмом рве, отведенном для воров, предсказывая скорби Флоренции и поражение белых гвельфов, не скрывает, что намеренно жесток в своих речах: «Я так сказал, чтоб ты терзался больно!» Изгнанники признаются, что их боль связана с постоянным чувством отчужденности, с жизнью в месте, которое они сами не выбирали, за стенами, которые не они возвели, в окружении заимствованной утвари, в общении с теми, для кого они всегда – гости, а не хозяева. В этом же суть завета, оставленного прапрадедом Данте, крестоносцем Каччагвидой, который в небе Марса описывает будущее (пока еще) изгнание поэта:
Ты бросишь все, к чему твои желанья