кальпа, или мировой цикл, упразднится», – гласит священный документ[444].
Зороастрийцы считали смерть творением злого духа Ангра-Майнью. Сначала мир существовал в течение двух следовавших одна за другой эпох, каждая продолжительностью три тысячи лет, сначала в форме духа, затем – материи, пока не явился злой дух и не принес болезни вместо здоровья, уродство вместо красоты, смерть вместо жизни. Спустя три тысячи лет, приблизительно между 1700 и 1400 годом до н. э., в Персии родился пророк Заратустра (или Зороастр), огласивший божественное откровение, познав которое человечество сумеет победить Ангра-Майнью. Священная книга зороастризма, «Зендавеста», сообщает, что нынешнее время будет длиться еще три тысячи лет с момента смерти Зороастра, и к концу его зло будет навеки побеждено. До тех пор смерть каждого индивида будет на шаг приближать этот благословенный миг, который в зороастризме называют Фрашо-керети[445].
В иудео-христианской традиции наиболее ранние примеры апокалиптических сочинений прослеживаются с конца V столетия до н. э., когда, как учит Талмуд, каноническое иудейское пророчествование исчерпало себя с уходом последних пророков – Малахии, Аггея и Захарии[446]. Но пророческие видения продолжали жить, хоть и звучали не из единственных уст, и произносились не пророком, оглашающим свое имя, а безлично или под именами, заимствованными у древних мудрецов. За исключением Книги пророка Даниила, все прочие новые пророческие сочинения стали составной частью Аггады, свода иудейских текстов, главным образом талмудических, раскрывавших запретные темы. Классическая пророческая литература описывала события, которые произойдут из-за неправедных поступков людей, и случится это, когда наступит конец времен и возвещено будет о приходе незакатного золотого века. В этих катаклизмах языческие царства настигнет крах, а избранный народ ждет искупление и возвращение из изгнания в Землю обетованную, после чего установятся повсюду мир и справедливость. Не отвергая эти предвестья, новые пророки объявили войну: не только смертную вражду Божьего народа и неверных, но и грандиозную битву сверхъестественных сил добра и зла. В ранних библейских пророчествах Искупителем выступал сам Господь; в более поздних сообщалось о пришествии Мессии, который воплотит в себе человеческое и божественное начала. Эти новые пророческие писания, безусловно, должны были питать веру, зарождавшуюся в последователях Христа.
Ветхий Завет учит, что общение человека с Богом возможно только при жизни. После смерти – в царстве, где, в соответствии с иудейской традицией, язык под запретом, – связь с божественным прерывается. «Ни мертвые восхвалят Господа, ни все нисходящие в могилу» (Пс 13, 25), – сказано в Псалтире. Все, что можно совершить в угоду Господу, осуществляется, пока мы пребываем в земном мире, или никогда. Но в I веке до н. э. среди иудеев стали распространяться некоторые более обнадеживающие представления. Существование загробной жизни, воздаяние за дурные и благие дела и идея телесного воскрешения (все это, хоть и в зачаточном виде, прослеживается в канонических текстах) стали постулатами иудейской веры. Через них утверждалось божественное присутствие даже после умирания плоти, людям было обещано бессмертие, и это наполняло огромной значимостью все, что человек совершал в настоящем. Убеждения древних, усвоенные и преображенные в череде экзегетических версий, вершиной которых является Откровение Иоанна Богослова, служат стержнем дантовской «Божественной комедии». В представлении Данте, мы, живущие, в ответе за свои поступки и за свою жизнь на земле и выше и сами готовим себе воздаяния и кары, покуда движемся по жизненному пути к неизбежному концу. Тем самым декларируется главный принцип пребывания личности в этом мире. Поэт полагает, что в последующей жизни мы не обречены на немоту: мертвые сохраняют дарованную им способность говорить и могут выразить словами все, что с ними произошло.
Ислам сулит после смерти кары неверным и блага верующим. «Мы приготовили для неверующих цепи, оковы и пламя. / А благочестивые будут пить из чаши вино, смешанное с камфарой. / Рабы Аллаха будут пить из источника, давая ему течь полноводными ручьями. / Они исполняют обеты и боятся дня, зло которого разлетается. / Они дают пищу беднякам, сиротам и пленникам, несмотря на любовь к ней. / Они говорят: „Мы кормим вас лишь ради Лика Аллаха и не хотим от вас ни награды, ни благодарности! / Мы боимся от своего Господа того Мрачного и Томительного дня“». Страх принесет пользу: когда умрет плоть, Всевышний вознаградит верующих одеждами шелковыми, креслами, чтобы в них возлежать, тенистыми деревьями, плодами, блюдами серебряными и чашами с имбирной водой, кои подавать будут юные отроки, блистательные, точно жемчужная россыпь. В XII веке Ибн Араби пояснял, что про́клятые «в столь безобразные формы вмещены будут, что обезьяны и свиньи покажутся того краше». Накопление богатств препятствует вечному блаженству: Абу Хурайра, сподвижник Мухаммада, донес до нас слова Пророка о том, что верующие, если они бедны, войдут в рай на полдня раньше богатых[447].
День Воскресения, или Яум аль-Кыйама (иначе называемый Яум аль-фасал, то есть Судный день, или Яум аль-дин, День религии), когда человечеству предстоит свидетельствовать о своих деяниях, в 75-й суре Корана упомянут особо. «Одни лица в тот день будут сиять / и взирать на своего Господа. / Другие же лица в тот день будут омрачены. / Они будут думать о том, что их поразит беда». Точная дата этого грозного события не названа (ее знает лишь Всевышний, и даже Пророку не дано ее изменить), но в этот день мертвые поднимутся, даже если стали «камнями, или железом, / или другим творением», в котором трудно представить жизнь. Дню Воскресения будут предшествовать важные предзнаменования: явление аль-Масих ад-Дадджаля, лжемессии; опустение Медины; второе пришествие Исы (чья фигура в исламской традиции тождественна Христу), который одержит победу над Дадджалем и всеми ложными верованиями; племена Гога и Магога вырвутся на свободу; за захватом Мекки последует разрушение Каабы; все истинно верующие умрут при дуновении южного ветра. И тогда все стихи Корана будут забыты, знание, дарованное исламом, канет в небытие, демоническое чудовище выйдет к выжившим, и они будут участвовать в неистовой сексуальной оргии, огромная черная туча покроет землю, солнце взойдет на западе, и ангел Исрафил, протрубив в первый раз, умертвит всех живущих. Наконец, раздастся второй глас трубы, и мертвые воскреснут[448].
Испанский ученый Мигель Асин-Паласьос считал, что Данте мог быть знаком с исламской эсхатологией по латинским переводам хадисов, которые делались в Кордове. И хотя суждения Асин-Паласьоса относительно исламского влияния в «Божественной комедии» многими оспаривались, критики были вынуждены признать возможность «проникновения исламских мотивов в христианскую мысль Средневековья». Основной тезис сразу кажется очевидным: из Аль-Андалуса (цивилизации, в которой поддерживался живой диалог трех представленных в Испании культур – исламской, христианской и иудейской) исламские тексты, переведенные на латынь, легко могли достигать культурных центров Италии, где их точно не обошел бы вниманием такой «всеядный» читатель, как Данте. Среди этих текстов выделяется «Послание о прощении», сатирический экскурс в небесные и адские сферы, сочиненный сирийским поэтом XI века Абуль-Ала аль-Маарри и прочно ассоциирующийся у западного читателя с диалоговым дискурсом потустороннего мира в «Божественной комедии». Автор «Послания» насмехается над неким знакомым ему педантичным грамматистом, который после смерти, преодолев все препоны загробной бюрократии, начинает разговаривать со знаменитыми поэтами, философами и еретиками прошлого и даже с самим дьяволом[449].
Различая «вторую кончину» и первую, исламские авторы трактовали смерть как позитивное событие, венчающее жизнь праведника. В собрании текстов X века, написанных безвестными членами тайного братства, действовавшего в Басре и Багдаде под названием «Ихван ас-Сафа», или «Братья чистоты и друзья верности», есть сочинение под названием «Отчего мы умираем», описывающее наступление смерти через ряд развернутых метафор. Тело – корабль, мир – море, смерть – берег, к которому мы направляемся; мир – скаковой круг, тело – благородный конь, смерть – финишная черта, у которой Бог есть царь, раздающий награды; мир – поле для посевов, жизнь – череда времен года, потустороннее – гумно, где зерна отделяются от плевел. «Потому, – гласит этот текст, – смерть есть мудрость, милость, благо, ибо предстать перед Всевышним можем мы, только расставшись с плотской своей оболочкой и отделившись от тела»[450].
Несомненно, представление о дне Воскресения в исламе отчасти совпадает с христиански видением. Как сообщает святой Ириней, один из отцов христианской Церкви, живший во II веке, святому Иоанну Патмосскому откровение явилось в последний год царствования Домициана – 95-й или 96-й от Рождества Христова. Иоанна Патмосского принято отождествлять (причем ошибочно) с Иоанном Богословом, возлюбленным учеником Христа, который в старческие годы предположительно удалился на пустынный каменистый Патмос, чтобы облечь свое видéние в слова[451].
Апокалипсис от Иоанна – захватывающий, таинственно-поэтичный текст, изображающий смерть не как конец всего, а как веху в битве добра со злом. В основе конструкции – мистическая цифра 7: семь букв, семь печатей, семь труб, семь видений, семь чаш и, наконец, семь новых видений. На мучительный вопрос «что будет с нами?» книга от Иоанна отвечала обилием устрашающих сцен, демонстрировавших, «чему надлежит быть вскоре» (Откр 1, 1), и увлекала читателей их истолкованием. Таинства откровения изображены здесь в виде закрытой книги, скрепленной семью печатями, обетованное постижение с