ариком Чинелли и одетым как акробат китайцем.
Ларита пробралась сквозь толпу. От волнения у нее сильно билось сердце и дрожали руки.
Молодая медсестра подошла к ней с одеялом в руках:
– Идемте со мной.
Певица жестом отклонила помощь:
– Минутку… Одну минутку.
Где же он? “А если…” Она не стала додумывать эту слишком горькую мысль.
Его нигде не было. Потом она заметила журналистов, обступивших кого-то кружком. В центре его Фабрицио отвечал на вопросы репортеров. Хотя он был закутан в серое одеяло, казалось, был в прекрасной форме.
Груз упал с сердца Лариты. Она подошла поближе, чтобы на него полюбоваться.
“Мамочки, как же он мне нравится”.
К счастью, он ее не видел. Она сделает ему сюрприз, когда он закончит с журналистами.
79
– Итак, расскажите нам… Что же произошло? – спросила Рита Баудо с 4-го канала.
Фабрицио Чиба решил не говорить с прессой, быть, как всегда, хмурым и неприступным, но, увидев, как журналисты толпой бросились навстречу ему, позабыв о других вип-гостях, не удержался от того, чтобы польстить своему самолюбию. И потом рука, которую он держал в кармане, сжимала флешку Кручани, вселявшую в него 40 гигабайт силы и отваги. Свободной рукой Фабрицио потеребил мочку уха и придал взгляду выражение выжившего в катастрофе.
– Что тут скажешь. Мы оказались в западне у одержимого манией величия психопата. Таков печальный эпилог высокомерного гордеца, возомнившего себя Цезарем. В определенном смысле персонаж трагический, фигура из иных времен… – Он мог бы витийствовать до вечера, но решил закруглиться. – В самое ближайшее время я напишу хронику этой ужасной ночи. – Когда фотограф направил на него объектив, он тряхнул челкой, спадавшей ему на горящие глаза.
Но Рита Баудо не унималась:
– Как же так? Вы больше ничего не хотите рассказать?
Фабрицио поднял руку, словно говоря: несмотря на пережитый эмоциональный шок, он оказал прессе милость и сказал пару слов, но теперь нуждается в покое.
– Простите меня, я очень устал.
В этот момент с деликатностью форварда регби в круг репортеров ворвалась Симона Сомаини.
Светловолосая актриса была закутана в крохотное одеяло Красного Креста, намеренно обнажавшее умопомрачительные груди с выпуклыми как два наперстка сосками под разодранным бюстгальтером, плоский живот и заляпанные грязью узенькие стринги. Пережитое в катакомбах придало ей несколько изможденный вид, что делало ее более человечной и одновременно еще более сексуальной.
– Фабри! Вот ты где! Я боялась… – воскликнула она и чмокнула его в губы.
Зеленый глаз Чибы широко раскрылся, на десятую долю секунды выразив сомнение, потом веко опустилось, и они сплелись в объятиях под щелканье вспышек.
В этот момент с Симоны, как занавес, свалилось одеяло, демонстрируя ее безупречные 100–60–90.
Когда у них закончился кислород, она прижалась волосами цвета саванны к его шее и вытерла блестящие от вспышек глаза.
– В эту ужасную ночь, несмотря ни на что, мы поняли… – Она обратилась к Фабрицио. – Ты сам им скажешь?
Фабрицио недоуменно выгнул бровь.
– Что, Симона?
Актриса замялась, потом пришла в себя, склонила вбок голову и смущенно зашептала:
– Давай им скажем. Хоть раз в жизни не будем прятаться. Мы же тоже люди… Особенно в такой день. После этой ужасной ночи.
– Нельзя ли поконкретнее? – попросила ее журналистка из “Рандеву”.
– Ну, не знаю, могу ли я об этом говорить.
Корреспондент с “Феста итальяна”{Популярное телешоу.} сунула микрофон ей в лицо.
– Прошу тебя, Симона, расскажи.
Фабрицио понял, что Сомаини – гений, так бы и расцеловал ее. Вот роскошный финал, достойное завершение, которое сделает его главным героем праздника, вызывающим всеобщую зависть. Он сжал в кармане флеш-карту, набрал воздуха и сказал:
– Мы поняли, что созданы друг для друга.
Новость вызвала бурю аплодисментов со стороны журналистов, работников Красного Креста и зрителей за ограждением.
Симона, как кошка, потерлась носом о его шею:
– Я буду твоей Мэрилин.
Фабрицио попросил минуту внимания.
– И еще, чтобы отметить такое событие, я хочу вам первым сообщить важную новость. Я наконец закончил свой роман. – И добавил: – И публиковать его буду не в “Мартинелли”.
Сомаини крепко обняла его, отведя назад изящную ножку.
– Милый, какая чудная новость! Мне не терпится его почитать. Это будет шедевр.
Громко гудя, показался большой черный “порше-кайен”. Из окошка высунулась круглая физиономия Паоло Бокки. На его лице еще читались следы перепоя. На правом сиденье храпел Маттео Сапорелли.
– Шикарная вечеринка! Лучшая за последнее десятилетие! Ребята, вас подвезти?
Фабрицио взял Симону за руку.
– Да, в аэропорт.
– Без проблем! – ответил пластический хирург.
– Куда ты меня везешь, милый? – заворковала Симона.
– На Майорку.
80
Ларита наблюдала всю сцену вплоть до поцелуя.
Потом надела спортивную кофту, натянула на глаза капюшон и покинула этот кромешный ад прежде, чем кто-то ее узнал.
Она держалась молодцом, не разревелась.
С ее невезучестью этой ночью она очередной раз напоролась на подлеца. Хорошо еще, что он выбыл из ее жизни, не успев нанести вред.
В руке она держала записку, которую дал ей Мантос. Осторожно, стараясь не порвать, Ларита развернула ее. В ней было пять размытых строчек:
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ
Кто-то побеждает в Мерано,
Кто-то ищет нефть,
Кто-то пишет маслом,
…Кто-то носит очки
…Кто-то, в общем и целом…
После страшной ночи гала-представления и смерти Саса Кьятти вилла Ада вернулась во владение города. Римляне снова стали здесь бывать, словно эпохи Кьятти никогда и не бывало.
О тех событиях и в самом деле мало что напоминало. Мемориальная доска с именами погибших вип-гостей у входа со стороны виа Панама. Колеса вагончика, уже успевшие обрасти плющом.
Несколько бородавочников и Джино с Нунцией – пара жирных, как индюки, грифов, роющихся в урнах с мусором. Остальных животных развезли по биопаркам страны.
В остальном же вилла Ада осталась такой, какой была всегда. Громадным, запутанным, грязным, колючим пыльным приютом нелегальных иммигрантов, бездомных собак и крыс. Столетние пинии, прогнившие до самой сердцевины, продолжали валиться на прохожих. Лужайки снова заросли колючими кустарниками. Пруды опять стали мутными и зловонными рассадниками тигровых комаров, обиталищем нутрий и водных черепах. В парке вновь появились собаки без намордников, полицейские, флиртующие с девушками-бебиситтерами, велосипедисты с ног до головы в светоотражающей экипировке, кубинские барабанщики, марихуанщики и старички на скамейках.
29 апреля, ровно через четыре года после злополучной ночи, в солнечный, но еще прохладный день римской весны в парк наведались и Мердер с Сильвиеттой.
Расстелив плед, они выложили на него яичницу с макаронами, рисовые крокеты и пиццу с грибами.
Три года назад они решили посвящать этот день памяти Мантоса и Зомби.
Не то чтобы они устраивали что-то помпезное, но все-таки. Они брали себе выходной (Мердер и Сильвиетта открыли в Ориоло семейную фирму по уходу за терракотовыми полами), садились в свой “форд ка” и ехали в Рим. Если выдавался погожий денек, как сегодня, – устраивали пикник, читали, иногда им даже случалось вздремнуть на свежем воздухе.
Так они поминали своих друзей.
Этот раз был особенный. Они взяли с собой Брюса, их двухлетнего сынишку, который уже ходил и, если не присматривать за ним, пускался в путь и бог весть куда мог забрести на своих маленьких ножках.
Сильвиетта подняла глаза от книги.
– Сходи, что ли, за ним… – попросила он мужа.
Мердер, зевая, поднялся с земли.
– Вижу, нравится тебе книга, а?
– “Свет в тумане” просто потрясающий. Я не могу оторваться. По-моему, даже лучше “Львиного рва”. Чиба стал настоящим писателем. И потом, все эти истории крестьян Паданской долины такие трогательные.
Мердер откусил пиццы.
– Как у него получается вжиться в этот мир? Сам-то он всю жизнь прожил в Риме.
– Он гений. Чистый талант. Помню, когда он на празднике читал стихи. Какой необыкновенный человек. – Сильвиетта огляделась. – Давай-ка, папочка. Сходи за Брюсом.
Мердер потянулся.
– Хорошо, моя королева, я приведу к тебе твое чадо. – Он чмокнул жену и отправился к каруселям, куда утóпал малыш.
Сильвиетта проводила взглядом удалявшегося мужа. Надо обязательно подшить ему замахрившиеся по низу джинсы. Потом она снова окунулась в роман. Ей оставалось меньше пятидесяти страниц. Но через каких-то три минуты до нее донесся голос Мердера:
– Дорогая… Дорогая… Скорее иди к нам.
Сильвиетта закрыла книгу и оставила ее на пледе. Мужа и сына она нашла рядом с щенком немецкой овчарки. Мальчуган протягивал к животному ладошку, а щенок, виляя хвостом, прыгал вокруг него.
Брюс не боялся. Наоборот, он задорно смеялся и старался поймать его.
Сильвиетта подошла к сыну.
– Милый песик, правда?
Мердер приласкал щенка, и тот тотчас перевернулся лапами вверх, чтобы ему почесали живот.
– Может, нам стоило бы завести собаку. Смотри, как Брюс веселится.
– А кто будет с ней гулять?
Мердер пожал плечами.
– Я. Что за вопрос?
– Не верю, – хмыкнула Сильвиетта и шутливо ткнула мужа кулачком в плечо.
Мердер взял на руки Брюса, тот захныкал.
– Давай-ка пойдем перекусим, а то все остынет.
Но, вернувшись, они обнаружили, что на их пикник кто-то покусился – исчез пакет с крокетами и яичница.
Мердер нахмурил брови и уперся руками в бока.
– Ты только погляди, что творится! Уже на минуту и отойти нельзя…
Сильвиетта подняла с земли сумку.