Кормак Монро с сигарой в руке ждал Джарвиса на крыльце. Шериф прошел по длинной аллее с маленькими уличными фонарями. Внезапно у него перед глазами заплясали крупные хлопья, посыпавшиеся буквально из ниоткуда, а точнее, из туманного чрева так низко нависшего неба, что можно подумать, будто колокольни только что вспороли его, и теперь оно, словно огромная и бесформенная плюшевая игрушка, освобождалось от набитого в нее пуха.
— Вам следовало бы припарковаться под навесом, шериф, — произнес Кормак, — а не там внизу. Тогда вы бы не успели промокнуть.
— О, в моем возрасте немного движения никогда не помешает, — ответил Джарвис, приподнимая шляпу в знак приветствия.
В присутствии Кормака Монро Джарвис никогда не чувствовал себя непринужденно. Это было глупо и раздражало, но осанка Кормака производила на него невообразимое впечатление и внушала чувство, близкое к благоговению, от которого он не мог избавиться. Правнук золотоискателя, ставшего благодаря своей удаче за несколько лет миллионером, Кормак обладал богатством и влиянием. Ему принадлежал главный банк в городе, у него была своя газета, а так как и треть полей вокруг Карсон Миллса принадлежала ему, он владел еще и частью местного сельскохозяйственного кооператива, и это не считая делишек в Канзас-Сити. Но Канзас-Сити далеко, а потому тамошние его дела местных жителей не интересовали.
Само собой разумеется, все, чего хотел Кормак Монро, город ему давал. Тем не менее он никогда этим не пользовался, и семья Монро строго следовала этике, что не только вызывало восхищение, но иногда заставляло относиться к ним с подозрением. Они обеспечивали базовый бюджет благотворительных дел округа, лично вкладывались в промышленные проекты, в которых не участвовали напрямую, никогда не пропускали воскресной мессы в лютеранской церкви и считали, что газета должна сохранять независимость, даже если речь шла о критике управленческих решений, продиктованных Кормаком. А главное, в противоположность двум другим влиятельным семействам Карсон Миллса, Монро не лезли в политику. Обладая большими возможностями для сражений в сфере финансов и местной экономики, Кормак Монро никогда не вмешивался в дела мэрии. Джарвис Джефферсон всегда пользовался его поддержкой, хотя он ни разу не просил ее, и это его несколько удивляло: он ненавидел собак, способных укусить руку, которая их кормит, и тем не менее ему нравилось думать, что он Монро ничего не должен, так как никогда ничего у них не просил. К тому же, с людьми состоятельными он всегда поддерживал строго определенные отношения: не в силах перебороть себя, Джарвис перед ними всегда робел, как если бы деньги создавали им бесценную ауру, что, конечно, как он сам признавался, совершенно глупо, но он ничего не мог с собой поделать.
Своими темными глазами Кормак уставился на шерифа. Он был похож на Кэри Гранта с его безупречным боковым пробором и черными как смоль волосами. Когда Джарвис поднялся по ступенькам на крыльцо, бизнесмен взял его под руку.
— Спасибо, что приехали, шериф, — произнес он негромко, не глядя на него. — Я не уверен, что Элейн ничего не напутала, но я был бы вам очень признателен, если бы вы сделали вид, что внимательно ее слушаете.
Джарвис заколебался. Он замечал, что в случаях насилия нередко именно отец семейства старается свести на нет серьезность ситуации, чаще всего чтобы погасить скандал и защитить от сплетен свое потомство, а главное, чтобы сохранить шанс сделать хорошую партию, поэтому расследовать такие дела оказывалось крайне сложно. В этот раз, зная, что в округе бродит потенциальный хищник, шериф был склонен, скорее, поверить недоверчивой матери, чем покровителю-отцу. Ничего не ответив, он последовал за Кормаком Монро в гостиную размером с весь дом Джарвиса, украшенную большими картинами, объемными букетами цветов (принимая во внимание холодное время года, букеты больше всего удивили шерифа) и длинными белыми диванами со множеством подушек.
Если Кормак имел отдаленное сходство с Кэри Грантом, то его жена Элейн явно хотела походить на Ким Новак с ее высоким лбом, светлыми волосами и фарфоровой кожей. Несмотря на обстоятельства, она успела нанести на щеки немного румян, ее глаза были безупречно подведены черным карандашом, а губы старательно подчеркнуты яркой красной помадой. Когда она встала навстречу шерифу, тот на мгновение ощутил себя среди декораций к фильму, в обществе двух звезд, ожидающих, чтобы камеры остановились, и тогда они смогут улыбнуться, дружески похлопать друг друга по спине и расслабиться. Но ничего такого не произошло, и царившее в комнате напряжение, настолько сильное, что пушистые волосы на затылке Джарвиса встали дыбом, не рассеялось. Шериф впервые попал в жилище Монро, и сам интерьер уже подавлял его.
Бесцветным голосом Элейн предложила ему чаю, но он вежливо отказался. Она сидела на краю дивана, напротив Джарвиса, в своем безупречном, с иголочки костюме из мягкой шерсти, казавшейся нежнее кожи младенца, и нервно потирала руки, глядя на шерифа холодными голубыми глазами, контрастировавшими с ее приветливой внешностью.
— Я узнала про Луизу Мэки, — внезапно произнесла она. — Мне кажется, он снова объявился, теперь у нас.
Ее веки коротко сомкнулись, а когда она вновь открыла глаза, ее ледяные радужки с вызовом обратились к мужу, как бы говоря, что не стоит препятствовать ей. Кормак ответил подобающей улыбкой. Он явно не собирался противоречить супруге, однако все в нем выдавало его скептический настрой.
— Вы полагаете, что… ваша дочь? — едва слышно спросил Джарвис.
Элейн подалась вперед, придав себе решительный вид, ее грудь натянула ангорскую шерсть пуловера. Несмотря на разыгравшуюся в ней драму, на кипящее нутро, на охватившие ее бурные чувства, на разъяренную материнскую душу, Элейн Монро сохраняла достоинство и, рискуя показаться бесчувственной, соблюдала запредельную дистанцию. Но Джарвис прекрасно чувствовал, что она прилагает массу усилий, чтобы не взорваться.
— Вот уже несколько дней, как Эзра ходит сама не своя.
— А точнее? Диана, моя помощница, сказала, что речь идет о прошлой ночи.
— Нет, в прошлую ночь я нашла ее в слезах в туалете, там я это и поняла, но перемены с ней произошли за последние пять дней. Она убеждает меня, что все это ерунда, что это из-за… ну, вы понимаете, женские дела, но я не верю ни единому слову. Она избегает нас, почти все время проводит в комнате, а когда выходит, держится за стены, ничего не ест, у нее вечно красные глаза, разъеденные солью от слез, а ведь была такая веселая и живая! Теперь же она превратилась в призрак.
Слова выстреливали изо рта Элейн Монро, словно она старательно повторяла их на протяжении нескольких часов, чтобы, наконец, высказать в урочное время. Джарвис потер руки. Боже, как ему хотелось курить. Всего одну-две затяжки, чтобы придать себе уверенности, заполнить себя.
— Что заставляет вас думать, что она была?.. — осмелился спросить шериф, не рискнув произнести главного слова, так как оба родителя находились перед ним, и это слово относилось к их дочери.
— В прошлую субботу меня не было, я ездила к сестре в Талсу, Кормак сидел на производственном совещании, из тех, что завершаются карточными партиями, если вы понимаете, о чем я говорю.
Она снова посмотрела на мужа, и в этот раз Джарвису показалось, что своим взглядом она пригвоздила его к стене так, как могут делать только женщины.
— Эзре весной исполнится шестнадцать, — продолжила Элейн, — она уже достаточно большая, чтобы оставаться дома одна, особенно когда рядом есть прислуга, так что, по сути, она не совсем одна. Два месяца назад она сама настоятельно попросила, чтобы мы перестали приглашать Лавинию посидеть с ней, ей хотелось больше независимости, больше доверия. И Кормак решил, что настал подходящий момент, он любит возлагать ответственность на всех и вся.
— Вы вернулись в тот же вечер?
— Нет, я осталась у сестры, чтобы не ехать ночью, и вернулась утром. Эзра находилась у себя в комнате. Сразу я ничего не заметила, в полдень она сказала, что чувствует себя неважно, и не спустилась к завтраку. На следующий вечер я стала подозревать что-то неладное, однако она уверяла меня в обратном, надела на себя маску женщины и притворно улыбалась, чтобы попытаться переубедить меня. Но в таких обстоятельствах одурачить мать невозможно. Сначала я подумала о поклоннике, подождала, пока она уйдет в школу, и обыскала ее комнату, но ничего не нашла. Но я упорная, шериф, настоящая гиена, когда речь заходит о моем потомстве.
Джарвис легко в это поверил, достаточно послушать, как она произносила свою речь: чеканила каждое слово с вызывающей точностью, а взгляд ее не терпел никаких возражений.
— Я заподозрила неладное, когда спустилась в подвал. Там я нашла свежевыстиранные простыни.
Повернув голову к мужу, она продолжила, немного повысив голос, чтобы предвосхитить любой контраргумент:
— Прислуга меняет белье только по четвергам, никогда в начале недели, специально, чтобы на выходных у нас были чистые простыни, за исключением особых случаев. Я спросила у Прешиз, нашей экономки, отдавала ли ей Эзра постирать простыни, но оказалось, что нет. Эзра выстирала их сама. Она никогда не стирает сама. А знаете, что я нашла рядом с корзиной для белья? Баночку с крупной солью.
Джарвис откинулся на спинку дивана и скрестил руки на груди. Почти тридцать лет он жил с королевой порядка и управления, и за это время столько раз слышал, как Эмма излагает свои маленькие хитрости, что выучил их наизусть. Крупную соль сыплют в холодную воду, чтобы отстирать пятна крови с одежды: это основное правило, особенно когда в доме трое сыновей.
— Позволю себе заметить, что это могло совпасть с тем, о чем она вам сказала, — произнес Джарвис, пытаясь понять: перед ним властная мать, оскорбленная поведением дочери, или же за словами Элейн действительно скрывается настоящая драма.
— Если бы вы знали мою Эзру, шериф, вы бы поняли, что нет. Ее поведение изменилось в одночасье. Она съежилась в своем коконе, она больше не смеется, у нее отсутствующий вид, ее голова где-то в другом месте, и по ее глазам я вижу, что в ней что-то сломалось. А если вам хочется знать все, скажу, что я знаю с точностью до дня, когда моя девочка становится женщиной, подобного рода вещи от меня не ускользают, и это не самые лучшие дни месяца.