— Я не обольщаюсь: если бы не Эмма, разве стали бы вы приходить так часто?
Джарвис поджал губы, отчего усы его затопорщились, и он уже собрался уверенным тоном опровергнуть предположение пастора, как вспомнил, что обман служителя культа, возможно, не лучший поступок.
— Как вы можете работать на воздухе при таком холоде? — спросил он, уклоняясь от ответа.
— Холод благотворно действует на кровообращение и активизирует мышление. Вы пришли исповедаться, шериф?
Смущенный, Джарвис подернул плечами.
— Нет, но в связи с этим я задался вопросом…
Алецца догадался, что его гость что-то замышляет, и, сунув в карман пальто блокнот и ручку, поднялся навстречу шерифу. Пастор являл собой обаятельного мужчину, которому навскидку можно дать не больше сорока, с тонким, всегда аккуратно прочерченным боковым пробором, делящим его черные как вороново крыло волосы на две неравные волны, с зелеными, внушающими доверие глазами и квадратным подбородком, всегда безупречно выбритым. Злые языки — главным образом среди лютеран — говорили, усмехаясь, что он заполняет свою церковь прежде всего благодаря своему обаянию и не случайно среди его паствы гораздо больше женщин, чем мужчин.
— Итак, чем я могу вам помочь?
— В последнее время вы, случайно, не слышали… ну, такие вещи… которые вряд ли приятно выслушивать? Я хочу сказать, может быть, какой-нибудь надломленный прихожанин, к примеру, захотел облегчить свою совесть?
Алецца нахмурился.
— У вас есть какие-то зацепки, которые приводят к церкви?
— Я решил обратиться к человеку, который связует Господа с нашими душами. Я говорил себе, что, возможно, во время исповеди вы услышали…
— Вы прекрасно знаете, что если бы это и случилось, я бы все равно ничего вам не сказал, — отрезал пастор. — Все, что говорится на исповеди, не выходит за пределы исповедальни.
Джарвис почувствовал, как что-то внутри него внезапно обрушилось. После долгих размышлений он пришел к выводу, что человек, которого он выслеживает, должен метаться, чтобы не сказать разрываться, между своими зловещими желаниями и добропорядочным видом, который он наверняка сохраняет на публике, чтобы не вызывать подозрений. Такое напряжение должно камнем лежать на его совести, а кто лучше церкви способен частично освободить его от морального бремени? Господь умел прощать, даже самое худшее, лишь бы на него уповали и желали исправиться. Джарвис делал ставку именно на эту версию.
— А если признаются в преступлении?
— Я этого боюсь.
— А если бы вы узнали о нечестивом деянии, которое можно было бы предотвратить, вы бы все равно ничего не сказали?
— Речь идет о завете, шериф, который всех нас связывает с Богом. Как врач и врачебная тайна: ничто не позволяет ее нарушить без согласия пациента.
Джарвис прищелкнул языком.
— Так, значит, вы ничего не могли бы сделать? Вы останетесь здесь, будете сидеть дома, ожидая, когда преступление повторится?
— Ну… это дело меня и моей совести, но я ни в коем случае не могу предупредить вас.
Джарвис покачал головой.
— Бывают случаи, когда подобная логика от меня ускользает.
— А вы считаете, что существование Бога вписывается в рамки логики?
Джарвис сделал глубокий вдох и перевел взгляд на простиравшийся вокруг белый пейзаж. Будет о чем подумать в день Страшного суда. Если вдруг весеннее солнце больше не вернется, все так и останется недвижимым, закутанным в ледяную оболочку или снежный саван и навсегда сохранится для вечности. Даже звуки людские, заглушенные снегом, звучали искаженно.
— Не будем лгать друг другу, и вы, и я — мы оба знаем: если бы не моя жена, а, главное, мои мальчики, конечно, я бы вряд ли верил в существование некой божественной логики, превосходящей наше разумение. Но у меня дети, и я очень люблю жену, это правда, и ради этого я не могу не верить. Должно быть что-то, у всего этого должна быть причина и продолжение, так или иначе. Это необходимо. Чтобы не сойти с ума.
— Как вы только что сказали, это необходимо, согласен, но из любви.
Джарвис фыркнул и повернулся лицом к пастору.
— Полагаю, у лютеран также соблюдается тайна исповеди?
— Да. Почему вы спрашиваете, хотите поменять приход?
— Отнюдь… Особенно пока вы продолжаете смешить нас время от времени по воскресеньям. Дело в том… я знаю одну девочку, которая ходит к лютеранам, и я почти уверен, что она рассказала то, что знает, вашему тамошнему коллеге.
— Почему бы вам не пойти к ней и не поговорить с ней напрямую?
— Потому что она отказывается говорить со мной.
— Тогда дайте времени сделать свое дело, шериф. Время — это голос Господа. Достаточно уметь слушать его.
Вдалеке несколько козодоев завели свою сухую скрипучую трель. В ту минуту это были единственные голоса, раздававшиеся в радиусе многих километров.
Шериф вел свой пикап по снегу, машину заносило, и чтобы не сойти с дороги, ему приходилось постоянно маневрировать. Так и не встретив никого на своем пути, он выжал газ и взобрался на холм, за которым открывались владения Петерсенов. Армия кривых дубов, с ветвями, напоминавшими когти хищной птицы, занимала горбатую вершину холма, и густые нижние ветки, согбенные под тяжестью снега, царапали крышу автомобиля. Он припарковался перед деревянным домом, из трубы которого шел густой дым, похожий на длинный черный шлейф, враставший в низкий потолок серых туч, словно ферма пыталась вырваться из земли, чтобы улететь куда-нибудь подальше отсюда.
Джарвис осмотрел окрестности: скелеты деревьев, запасы дров, прикрытые непромокаемыми чехлами, с которых уже смели свежевыпавший снег, шаткий сарай и скованный зимой участок земли на склоне, служивший огородом. Не самое плохое место для взросления ребенка, хотя, конечно, немного унылое, да и уединенное расположение могло удручать. Но Йон Петерсен, похоже, из тех, кто ценит одиночество.
Прежде чем постучать в дверь, Джарвис решил быстренько обойти ферму и нашел Йона за домом сидящим на сломанных санях с сигаретой в руке. Несмотря на скрип снега под ногами шерифа, мальчик обернулся только тогда, когда шериф подошел к нему почти вплотную.
— Твоему деду не кажется, что ты еще слишком молод, чтобы курить?
— В городе он видел в журналах рекламу, там говорится, что иногда курение полезно для здоровья, так доктора утверждают.
Джарвис покачал головой. В конце концов, если реклама позволяет, они вполне могли ей доверять. Все эти эксперты, профессионалы и врачи знали о курении гораздо больше, чем горстка деревенщин из затерянного городка Среднего Запада. Джарвис повернулся в ту сторону, куда смотрел мальчик. Поле сбегало по пологому склону площадью явно больше пяти акров и упиралось в опушку темного леса: оно напоминало огромный ковер, раскатанный там по зимнему времени.
— Наверное, зима здесь кажется тебе слишком длинной?
— Немного.
— И чем ты занимаешься, когда не в школе?
Йон в первый раз посмотрел на шерифа. В подростке чувствовалась какая-то жесткость, тени под черными глазами и бездонные зрачки придавали его взгляду несвойственную возрасту взрослость: взгляд великовозрастного нелюдимого одиночки. Высокий для своих пятнадцати лет, необычайно сухощавый, с тонкими сальными волосами и длинными прядями, спадавшими ему на щеки словно когти.
— Я жду, — ответил он холодно.
— И как это происходит? Что ты при этом делаешь?
— Ничего не делаю.
— Ты сидишь здесь просто так, скрестив руки, куришь и ждешь теплых дней?
— Можно и так сказать.
Решительно, странный мальчик. Джарвис сменил тактику:
— Ты любишь животных, Йон?
— Не очень.
— Ты никогда не хотел иметь собственную собаку?
— Нет.
— Почему? Все мальчишки в твоем возрасте хотят собаку.
— Потому что мне это не нравится, разве этого мало?
— Это твое право. Ты их недолюбливаешь?
— Возможно.
— А почему?
— Однажды меня укусила собака.
— Сильно?
— Довольно сильно, я хромал недели две.
— А где?
— Там, где икра.
— Нет, я хотел сказать, где это с тобой случилось?
— Возле старой мельницы.
— Там, где земля Стюартов?
— Да, где-то там.
— Раньше у них была собака, ты знал об этом? Это она тебя укусила?
— Не знаю.
— А что ты делал у Стюартов?
— Я не сказал, что меня укусили у них.
— На их земле, это то же самое. Если собака тебя укусила, ты наверняка находился недалеко от их фермы. Ты ходил повидаться с одной из дочерей Стюарта?
— Нет. Они даже не знают о моем существовании.
— Тогда что ты там делал?
— Уже не помню. Гулял.
— Ты любишь ходить по полям просто так, в одиночку?
— Да.
— А зачем?
— Ни за чем. Просто чтобы размять ноги.
Йон выдержал взгляд шерифа с такой стойкостью, какую тот редко встречал у подростков. Джарвису даже стало не по себе. Насколько он помнил, собака Стюартов пропала одной из первых.
— С тех пор ты снова ходил туда?
— Нет, не думаю.
— Не думаешь или уверен?
— Я уже не помню.
— Не помнишь, где ты гуляешь? В твоем возрасте у тебя уже такая плохая память?
— Я хожу всюду, мне сложно вспомнить, где конкретно.
Джарвис поморщился, тяжело вздохнул и перевел взгляд на снежный ковер, раскинувшийся у них под ногами.
— Йон, — произнес он строгим голосом, — тебе, случайно, не приходила в голову мысль отомстить этой собаке?
— Нет.
Зрачки, обрамленные зеленой радужкой в окружении лопнувших от времени сосудов, повернулись в сторону мальчика, но Йон так посмотрел в ответ, что ему пришлось добавить взгляду жесткости.
— Не ври мне, — понизив голос, холодно приказал шериф.
В ответ Йон неподвижно уставился на него, закованный в броню надменности и безразличия.
— За последнее время в здешней округе исчезли несколько кошек и собак, ты ничего не можешь мне об этом сказать?
— Нет.
Он ответил, не моргая, растягивая слово, чтобы лишний раз подчеркнуть его. Джарвис вздрогнул, сам не понимая отчего: то ли от холода, то ли от досады, то ли от непонятного страха перед тем, что он угадывал в этом мальчишке, который своим равнодушием наводил ужас. И впервые ему в голову закралось подозрение. Йону всего шестнадцать, ну или около того, и у него нет таких широких плеч, как у его ровесников, сыновей фермеров, однако в нем чувствовалась такая сила характера, что когда он злился, явно не следовало попадаться ему под руку. Тому свидетель Тайлер Клоусон, у несчастного парня до сих пор не зажили шрамы, оставшиеся после той драки. Внезапно Джарвис спросил себя, мог ли Йон Петерсен изнасиловать женщину? Позволял ли ему возраст? Разумеется. Были ли у него силы? Вполне вероятно. Но неужели это настолько его изводило, что он сумел проникнуть к этим девушкам и заставить их подчиниться его извращенным желаниям?