В ту осень в Карсон Миллс прибыли два армейских рекрутера и завербовали нескольких здоровых молодых людей, которым предстояло стать пищей для прожорливого брюха войны, разевавшей свою зловещую пасть на другом конце света, в сырых джунглях, напоминавших в глазах Йона что-то вроде Луны — как с точки зрения местонахождения, так и пользы. Когда они явились на ферму к Петерсену, чтобы встретиться с Йоном, который согласно их бесконечным спискам, имел как раз подходящий возраст, они проговорили с ним, сидя на капоте его машины, почти два часа, и в конце концов вычеркнули его имя из списков. Вычеркнули несколько раз, безвозвратно, чтобы он навсегда исчез из памяти правительства. Никто не знает, ни о чем они говорили, ни о чем, в конечном счете, спрашивали Йона, но уезжали они с фермы быстрее, чем ехали туда, и армия больше никогда не стучалась в дверь Петерсенов.
Первые месяцы беременности Джойс Йон толком не понимал, что происходит: для него беременность была всего лишь абстрактным понятием, но когда он почувствовал, как плод бьет его по руке через стенку живота матери, он, наконец, осознал, что не просто станет отцом, а что скоро на свет появится продолжение его самого. Джойс носила в себе темное отродье. Потому что хотя Йон и не чувствовал за собой ни грамма вины за все то зло, которое он за свою жизнь причинил другим, он тем не менее понимал, что в сущности он дрянной человек. Хуже того, он знал, что носил в себе нечто черное, и каждый раз, когда он освобождался от давления, он проливал несколько черных капель на волочившийся позади него шлейф, он распространял мрак. Он был так устроен, это его человеческая натура. Некоторые рождаются добрыми по сути своей, большинство же являются всего лишь канатными плясунами, танцующими над пропастью между добром и злом, но горстка таких как он, приходят в мир уже изрядно запачканные окружавшей их рождение грязью, слишком запачканные, чтобы назидательные воды цивилизации смогли полностью их отмыть. Он из тех личностей, которых не может очистить даже образование. И несмотря на свой не слишком высокий уровень культуры и интеллекта, Йон это понял с самого раннего возраста.
Дать жизнь означало создать космическое продолжение себя самого. И в редкие часы просветления он своей головой дошел до понимания, что зачал ребенка во Зле.
Когда Йон это осознал, он устроил Джойс настоящий ад. Он стал откровенно пренебрегать ею, а если и говорил с ней, то вовсе не затем, чтобы сделать комплимент. Он заставлял ее носить противопоказанные ей тяжести, продолжал регулярно, до самого последнего дня, овладевать ею, причем все более и более зверским образом. А когда он выпивал слишком много, даже бил ее по щекам. Иногда вблизи оказывался Ингмар: он выходил из своей комнатушки, и присутствия его оказывалось достаточно, чтобы Йон успокоился и удалился. Раздраженный супруг отправлялся крутить баранку, и делал это часами. Иногда, когда рядом оказывалась Ракель, она налетала на племянника и, ругая его, становилась на защиту Джойс, что обычно выводило Йона из себя. Но он никогда не поднимал руку на тетку, не мог этого сделать. Он все еще помнил о грозной власти Ингмара, призрак которой по-прежнему витал вокруг, хотя сам Ингмар уже давно стал обычным угрюмым стариком.
Все это время Джойс заботливо оберегала вынашиваемого ею ребенка. Она ласково с ним разговаривала, когда Йона не было рядом, объясняла ему, что его ожидает нелегкое будущее, но в нем будет и немало красот, которыми можно наслаждаться, и много удовольствий, вознаграждающих за трудности. И каждый раз, когда она плакала, то есть почти каждый вечер, она извинялась и просила небо, чтобы оно не сделало из ее ребенка меланхолика.
Но свое главное желание она адресовала непосредственно самому Господу: она не хотела, чтобы родилась девочка. Мир жесток, и ей не нужно, чтобы ее ребенок, будучи женщиной, познал бы все его тяготы. Поэтому каждое утро Джойс выискивала приметы, способные убедить ее, что она вынашивает мальчика. Мальчика, который вырастет в рослого мужчину, способного дать отпор караулившему его насилию.
Когда ей вот-вот предстояло родить, Йон вернулся вечером и заявил, что выбрал имя для младенца. Какого бы пола тот ни был. Если мальчик, то и речи нет, чтобы он носил его имя или имя его отца: в обоих случаях он все обдумал. Ребенок вряд ли родится, если ему суждено носить имя умершего.
16
Итак, родился Райли Ингмар Петерсен. Сокращенно РИП[7]. Если бы на свет появилась девочка, Йон назвал бы ее Рипли, но, к великому счастью Джойс, этого не случилось. После долгих колебаний вторым именем Йон решил дать сыну имя собственного деда, потому что старик все же обладал капелькой доброты и некоторым образом Йон надеялся, что это сможет изменить судьбу. Он никогда не жалел, что не дал ребенку собственного имени, он совершенно не хотел иметь в доме Йона-младшего. Когда его сын подрастет и достигнет возраста, когда сможет дать отпор, непременно начнутся проблемы, связанные с соперничеством двух самцов, Йон это точно знал, и при одной только мысли волосы на его руках вставали дыбом. Он не переносил, когда ему возражали, а уж тем более под его собственной крышей. Джойс это быстро поняла.
Первые годы жизни мальчика Йон старался его избегать. Часы напролет он проводил за рулем своего пикапа, сменившего «Плимут Бельведер», и никто не знал, ни куда он ездит, ни что он делает, даже ваш покорный слуга, однако никаких неприятностей он никому не доставлял. Он говорил все меньше и меньше, щеки его совсем запали и покрылись сеткой тонких, постоянно лопавшихся кровеносных сосудов, а его стремление властвовать усилилось многократно. Дома он не терпел жалоб и стенаний, и Райли быстро понял, что в присутствии родителя плакать нельзя. Джойс стала его наперсницей, его защитницей, и иногда, когда Джойс отсутствовала или слишком уставала, так как муж устраивал ей тяжелую жизнь, ее сменяла тетя Ракель.
Йон устроился живодером, единственным на весь округ, и муниципалитет согласился платить ему за мелкие услуги. Он убивал бродячих собак, наносил смертельный удар состарившимся или хромым меринам, подбирал трупы косуль и кабанов, разлагавшихся на дорогах и в пригородах Карсон Миллса, но в основном ездил по вызовам к тем, кто хотел избавиться от какой-нибудь дохлятины. Он грузил мертвечину к себе в кузов и растворял в природе: никто не знал, что он делал с останками. Полагали, что он сжигал их на опушке возле своей фермы, но, честно говоря, всем было наплевать. Есть целый ряд аспектов повседневной жизни города, подробности которых средний гражданин не желает знать. Обычно такие подробности связаны с поддержанием чистоты, но главным образом со смертью. Вся семья жила заработком Йона, составлявшим пригоршню долларов каждую неделю, и тем, что Ингмару, Ракель и Джойс удавалось извлечь из своей упрямой земли.
В течение этих нескольких лет Йон курил все больше и больше, сам скручивая сигареты, ибо так дешевле, и пил самогон, покупая его у парней с Севера: кучки фермеров, гнавших виски из кукурузы с собственных полей с использованием методик и дистилляторов, унаследованных от отцов еще со времен сухого закона. И, как обычно, пьяный он становился зол. Особенно зол. Много раз Джойс кричала посреди ночи и будила весь дом, и тогда Ракель, словно ангел (ангел страшный, с изможденным от времени и суровой жизни лицом, ангел с подрезанными крыльями и хриплым голосом, с пустым взглядом, но все же ангел), принималась распекать своего веселившегося или ругавшегося — в зависимости от настроения — племянника и уводила Джойс в свою крошечную спальню. Когда Райли подрос настолько, что больше не мог делить комнату с родителями, Ингмар предложил ему свой закуток, а сам отправился спать в большую комнату. В те ночи, когда его мать кричала от боли, причиненной его папашей, Райли зарывался в подушку и давал обещание, что никогда не поднимет руку на такую добрую женщину, как его мать. Разумеется, от года к году она становилась все менее красивой, но это не ее вина, что бы там ни говорил его отец, и мальчик сильно злился на отца за его жестокость. Однако с возрастом Райли понял, что это, собственно, не жестокость, просто Йон Петерсен был таким: неумолимым и суровым, он делал это не нарочно, а желание причинять зло другим являлось основой его характера. Впрочем, любой ребенок всегда находит для отца оправдания, даже когда таковых нет вовсе.
Ссоры на ферме участились, когда Джойс при поддержке Ракель и доброжелательном нейтралитете Ингмара, который, похоже, уже не поспевал за событиями, но мог вмешаться, если Йон переходил границы допустимого, начала вести себя смелее. Однажды она потребовала от мужа купить им телевизор, ибо они, скорее всего, последние люди на земле, у которых его нет, и так продолжаться не может, иначе они все станут дураками, не поспевающими за прогрессом, а телевидение несет культуру непосредственно в семью. Йон не желал даже слышать о телевизоре, считая его пустой тратой денег, но, главное, он боялся потерять частицу своей власти. По мнению Йона, телевидение, изобретенное «этими феминистскими шлюхами», стало инструментом, с помощью которого завладевают вниманием женщин и таким образом подрывают авторитет мужчины. А правительство быстро сумело сделать из него главный орган распространения своей пропаганды. Нет, Йон не хотел у себя телевизора. Но Ракель поддержала Джойс, и даже Райли устроил истерику, которую Йон прекратил звонкой обжигающей пощечиной. Когда однажды вечером он вернулся домой и обнаружил посреди кухни телевизионный приемник с его длинными антеннами, он чуть не задохнулся от ярости. Напрасно Джойс объясняла ему, что это Йонсоны подарили его Ракель, у которых та время от времени делала уборку, а сами купили себе цветной телевизор. Йон побагровел от гнева, и Ингмару пришлось вмешаться, чтобы он не задушил супругу голыми руками. Йон никогда не узнал, что это Ракель пожертвовала все свои сбережения, чтобы доставить удовольствие Джойс и Райли. После того случая Йон стал еще больше времени проводить на дорогах и еще меньше на ферме.