Но все происходило само собой, благодаря щепетильности одних и упорству других. Те же самые лютеране, что на протяжении месяца обеспечивали Петерсенов едой, теперь заходили проверить, не нуждается ли ферма в небольшом ремонте, а заодно снабжали Райли и его мать то брюками, то платьем, висевшими без надобности у них в шкафах. Каждый из великодушных дарителей приходил не с пустыми руками, а приносил то пирог, то мясной хлеб, то часть батона свежей мортаделлы. Когда начался учебный год, поведение Райли в корне изменилось. Разумеется, он не стал ни самым озорным, ни самым усидчивым учеником, но впервые он выказал желание слушать и понимать. Двое учителей предложили ему помочь восполнить самые большие пробелы в знаниях, и к концу года тот, кто согласно своим планам собирался жить в лесу, стал крепким середнячком и перешел в следующий класс с намерением учиться еще лучше. За все это время Джойс забегала в «Одинокого волка» только для того, чтобы поговорить с Пэтси или Роном, владельцами заведения. Она нашла подработку в городе, выполняла поручения по хозяйству. В конце концов тетя Ракель вернулась на ферму — одновременно с телевизором, способствовавшим окончательной реинтеграции обитателей фермы в привычную повседневную жизнь граждан Америки, и если существование в доме Петерсенов не напоминало волшебную сказку, после смерти Йона оно явно стало лучше. Надо сказать, начинали они с такого низкого уровня, что подняться немного выше оказалось не так уж и трудно.
Время от времени, под предлогом известить о ходе расследования, Джарвис приезжал на ферму поговорить с Джойс, а главное, поглядеть на мальчика. Те несколько часов, которые они провели вместе в день смерти Йона, запомнились Джарвису как самый яркий и прекрасный момент его жизни за последние годы. Его собственные дети, подхваченные вихрем будничных дел, не часто приезжали к нему. Он мог судить, как росли его внуки, только по фотографиям и редким телефонным звонкам, вежливым, но мало о чем говорящим, так что в его окружении Райли представлял собой последнюю нить, связывавшую его с молодостью. Он был сама жизнь. Будущее. А значит, надежда.
Как-то раз, серым зимним утром, когда собирался дождь, Джарвис заперся у себя в кабинете и перечитал все материалы, имевшиеся у него по делу об убийстве Йона Петерсена. В тот же вечер он составил последнюю справку и, сделав заключение, что при отсутствии deus ex machina[12], ниспосланного провидением, это преступление никогда не будет раскрыто, отправил дело в архив.
На следующее утро он объявил Дугласу, что подает в отставку, и его помощник должен готовиться к последующим выборам, но он не сомневается, что тот их выиграет по причине отсутствия иного кандидата, а также принимая во внимание его долгую службу в качестве помощника шерифа и его компетентность. Джарвис Джефферсон свое отслужил, и на этот раз он не собирался брать свои слова обратно. В последующие месяцы он, пользуясь появившейся возможностью, часто носил цветы на могилу жены, а также на могилу Эзры, и совершал долгие прогулки вдоль полей в обществе Санни.
Подписав бумаги, согласно которым он отказывался от должности шерифа, Джарвис полагал, что тем самым он подписал свой смертный приговор. Теперь, когда Рози нет и ему больше не нужно выполнять свою работу, упадок сил не заставит себя ждать, угасание пойдет быстро, и через несколько месяцев он отправится вслед за супругой. Но ничего такого не случилось, и судя по последним новостям, он вполне бодр для своих ста лет и совершенно не завидует более молодым обитателям дома престарелых, где он неспешно, в своем темпе, приближается к тому дню, когда, заплатив по счетам своей жизни и уладив дела с Господом, он, наконец, воссоединится с Рози. Я знаю точно, что он наслаждается солнцем где-то в Джорджии, поблизости от границы с Флоридой, недалеко от места, где живет один из его сыновей, который мне и сообщил, что у того по-прежнему ясная голова и он ни разу не притронулся к сигарете.
Райли решил во что бы то ни стало добиться хороших отметок в школе. После смерти отца он осознал, что если ничего не делать, то можно легко повторить путь собственных родителей, а мысль о том, что он станет таким же, как его папаша, приводила его в ужас. Школа предоставляла верное средство вырваться из своего круга, заняться чем-то другим, изменить свой жизненный путь, и он сумел этим воспользоваться. Следует признать, речь шла не о том, чтобы все изменить, а чтобы иметь возможность самому выбрать дорогу и потом по ней идти. За годы учебы он приобрел немало друзей, которые больше не боялись фермы на холме; время от времени он навещал Джарвиса и пил с ним лимонад; также он заходил поговорить к пастору Алецце, но, не желая обижать лютеранского пастора Малкольма Тьюна, он эти визиты не афишировал. В трудный момент Алецца протянул ему руку, и мальчик никогда этого не забывал. Они разговаривали обо всем, о прошлом, о планах на будущее, но никогда о Боге. Вот так… Уехав из Карсон Миллса, чтобы поступить в университет, Райли иногда сообщал о себе в шуточных почтовых открытках, и каждый раз, когда Джарвис находил такое послание у себя в почтовом ящике, он радовался, как ребенок в рождественское утро, а потом прикреплял его кнопками в простенке между двумя окнами на кухне. И хотя в день переезда на Юг меня рядом с Джарвисом не было, уверен, эти открытки он сложил в свои коробки в последнюю очередь: дом совсем опустел, но участок стены, где крепились почтовые открытки, продолжал вибрировать от смеха, признаний и взволнованных воспоминаний. Возможно, снимая открытки, одну за другой, шериф, улыбаясь в усы, внимательно перечитывал каждую.
Что стало с Райли потом, не столь важно для этого рассказа. Однако могу вам сказать, что в Карсон Миллс он больше не вернулся, доказав тем самым, что рай — это вопрос не заслуги, а мнения. На своем пути он встречал множество девушек, но женился на той, кто однажды утром разбудила его ароматом сладких булочек, которые она испекла в духовке своей маленькой квартирки. Не знаю, начал бы психиатр напоминать о проклятии эдипова комплекса, но Райли пребывал на вершине блаженства. Он пережил две или три невероятные авантюры, из которых при поддержке жены и детей сумел выпутаться, но его история не относится к этой книге, и нечего вам ее рассказывать. Отныне он живет где-то на востоке страны, и большую часть времени работает в качестве независимого журналиста. Думаю, можно утверждать, что в целом он счастлив. Во всяком случае, он никогда не дарит девушкам маки, а это уже прекрасно.
Дуглас принял эстафету от шерифа Карсон Миллса, но после двух сроков выбыл из игры. Он никогда не отличался честолюбивыми замашками и не любил брать на себя ответственность. Некий юнец из города, выдвинувший свою кандидатуру на выборах, стал новым шерифом, и если вас интересует мое мнение, это не так уж и плохо. Наш город немного напоминает ископаемые останки, которых очень много в некоторых уголках нашей страны, как, например, в Монтане, где стоит только нагнуться, как сразу наткнешься на какую-нибудь косточку, а в конечном счете перестаешь обращать на них внимание и, даже не отмыв, кладешь на полку, где они и пылятся. Прогресс — это не эпидемия, это одеяло; он приходит к вам, только когда вы тянете его на себя. В Карсон Миллсе слишком долго считали, что встретят закат времен по-прежнему обособленно, но новое поколение постепенно берет жизнь в свои руки. Это поколение заряженное, оно включено во внешний мир посредством интернета, так что все изменится, я уверен.
Однако смерть Йона Петерсена даже сегодня остается для нашего города загадкой. Загадкой для всех. Или почти.
В начале этой истории я сообщил вам, что стану вашим гидом и проведу вас между Большой историей и историей каждого из главных действующих лиц, живущих в этом маленьком городке. Я тоже прожил большую часть своей жизни в Карсон Миллсе, и как любой хороший гид, обязан досконально знать то, о чем рассказываю вам. Я должен быть с вами честным и идти до конца. Я должен вам правду, ту правду, что плесневеет под кроватями, под коврами и даже в стенных шкафах, настоящую, единственную истину, которая дробится на бесконечное множество самостоятельных кусочков, и каждый соединяет их по-своему, выстраивая менее честную, но более многогранную, а главное, более презентабельную версию. Это коллективная правда, и теперь вы ее знаете: никто никогда не привлекался за убийство Йона Петерсена. Но какова иная правда, истинная, единственная, изначальная?
Ранее, когда оползень обнажил отвратительный некрополь, созданный Йоном Петерсеном, на этих страницах я поделился с вами своим видением того, что есть Бог. Подводя итог, скажу: Бог существует потому, что десятки тысяч, а потом и сотни тысяч людей, а может, и еще больше, уверовали в него. Потому что когда нас так много и мы все желаем чего-то одного, наше желание в конце концов реализуется. Сказывается влияние на космос многих настойчивых запросов. Лично я считаю, что когда нас так много и все мы верим, стремимся изо всех сил, тогда космические течения пробуждаются и порождают действия. Когда человечество столь долго фокусируется на чем-то одном, этот запрос уже не может не оказывать влияния на мир. Люди создали церкви, миллионы умерли за свои верования, но столько же и родилось, веруя в заступничество Спасителя, сотворенного ими с течением времени, ибо человеческие моря сливались воедино, чтобы молиться об одном и том же. Только и всего, и это доказывает, что из простой убежденности горстки индивидов развилось нечто. Таким образом, если мы все верим в одно и то же, оно становится истинным и реальным. Такова сила масс.
Вы, читатель, возненавидели Йона Петерсена. Признайтесь в этом. Когда он приближался к Мейпл, чтобы принудить ее повиноваться и изнасиловать ее, вы знали, что он не отступит, и, собрав все душевные силы, сознательно или непроизвольно были готовы вмешаться, чтобы помочь ей спастись и остановить эту мразь Йона Петерсена. Вы молились, чтобы все закончилось, чтобы он искупил свои грехи, чтобы он го