Была я в зоопарке. Там, в зоопарке, в воде живет морж. Большой и усатый. Клыков у моржа нет — спилили. От этого голова у него не похожа на моржовую. А похожа она на голову огромного червя или пиявки, в общем, какая-то бесформенная.
Плавает морж то на боку, то на спине, переворачивается перед публикой, голову высунет, зарычит, потом навзничь упадет и снова плывет.
Народ смотрит: в бассейне неглубоко, все видно.
Сбоку подошел человек. Звук какой-то издал. Морж к нему поплыл. Доплыв до него, начал вылезать к решетке, встал на передние ласты, словно на руки, и вылез из воды. Большой, толстый, над водой возвышается на полметра. Рот открыл и тянется к булке, которую тот человек, что позвал его, протягивает. Дотянулся, мягко губами взял булку, оскалился радостно во весь рот, глазами улыбнулся — ну человек! Какой там червяк или пиявка. Человеческое осмысленное лицо. Запрокинул голову назад и — в воду, на спине поплыл.
А человек опять подзывает его звуками, и морж снова к решетке плывет, снова на ласты опирается, тело из воды высовывает и тянется к хлебу. Потом опять смеется — и навзничь, и плавает.
Пять или шесть раз морж на берег вылезал. А последний раз никак дотянуться до хлеба не мог, так он не на согнутые ласты встал, а вытянулся — и на самые «пальцы»…
Я отошла — все же трудно смотреть на такое: морж — в воде плавает, а вылезает — человек. И с человеком разговаривает. На своем языке, звуками…
Толпа, что у решетки стоит, на человека с восторгом смотрит: подумать только, с моржом объясняется. А уж человек тот счастлив! Как ребенок, сияет и толпе что-то руками о морже рассказывает.
Немой он.
ДАФНИИ, ЛЮБОВЬ И ФАНТАЗИЯ
Стеклянная перегородка отделяет в аквариуме узкое пространство — кормушку. В перегородке вырезано отверстие. В нем неподвижно застыла небольшая серая рыбка — гуппи. Она преграждает путь в кормушку другим гуппи: двум самкам, таким же серым и бесцветным, как и она, но чуть меньшей величины, и двум самцам, совсем крохотным в сравнении с самками, но ярко окрашенным в черные, красные и желтые тона.
Я насыпаю в кормушку сушеных дафний. Самка, охраняющая вход, стремительно бросается внутрь кормушки, хватает несколько дафний и тут же возвращается обратно. Хвостом, головой отбивает она атаки остальных гуппи. Резкими движениями отбрасывает их от входа в кормушку. А сама плывет снова к дафниям.
От дафний — к отверстию, от отверстия — к дафниям. Десять, двадцать, тридцать раз. Но вот наконец самая большая самка наелась. Тогда она пускает в кормушку вторую самку, среднюю по величине, а через некоторое время и третью.
Все самки сыты. Самцов в кормушку пропускают последними — сразу двух. Итак, путь в кормушку свободен для всех. Но это ненадолго. Как только большая самка проголодается, она вновь выгонит из кормушки всех гуппи и займет пост у ее входа.
Такую картину я наблюдаю каждый день, с тех пор как отгородила в аквариуме кормушку. Но сегодня… Сегодня я решила уменьшить отверстие в перегородке кормушки. Сделать его такой величины, чтобы в кормушку могли попасть только самцы. Самцы у гуппи раза в три меньше самок.
Я вынимаю из аквариума перегородку и вставляю новую. Интересно, что будут делать самки? Что теперь будет делать самая большая самка? Может быть, она по-прежнему не будет пропускать самцов в кормушку?
Наступает время кормежки. Я опять насыпаю дафний. Три самки одновременно подплывают к отверстию. Отверстие мало.
Судорожно они тычутся в стекло: ищут другой вход. А оба самца в это время спокойно проплывают в кормушку.
Самая большая самка бесится больше всех. Подумать только, самцы, такие слабые и крохотные, едят, а она, большая и сильная, лишь смотрит на них.
Наевшись, один из самцов выплывает из кормушки. Проплыв немножко, он открывает рот, и вверх медленно всплывает дафния. Одна крохотная сушеная дафния! Ее тут же проглатывает большая самка. Я жду, когда выплывет второй самец. Выплыл. Открывает рот. Я не верю своим глазам: кверху всплывает дафния. Вот это мужчины! Вот это благородство! Неужели они таким способом будут кормить самок?
Я продолжаю следить. Самцы вплывают в кормушку и выплывают обратно. Но дафний больше самкам не приносят. Я слежу. Проходит час, другой. Я слежу. Нет, самцы не кормят самок.
Значит, это было случайностью. Очевидно, оказавшись неожиданно обладателями большого количества дафний, они не рассчитали своих сил, просто переели.
А самки обезумели, они бьют самцов, кусают им хвосты. Пора снимать перегородку, а то как бы они совсем не загрызли самцов, ведь едят же самки гуппи собственных детенышей.
Я вынимаю перегородку. И дафнии медленно расплываются по поверхности аквариума. Самки набрасываются на них, заглатывают сразу по две, по три, давятся, выплевывают… и вот уже успокоились. Медленно плавают они по аквариуму; лениво и грациозно отмахиваются от подплывающих к ним самцов.
Я смотрю на них, и мне не верится, что эти же самые гуппи только что готовы были разорвать друг друга из-за «куска» дафнии.
КТО ЕСТЬ КТО
Говорят, животное — это машина. Разума нет, одни рефлексы. И рефлексы эти всем управляют. Едят ли животные, любят ли, общаются друг с другом. Все это — только рефлексы.
Поймала я жука-светлячка. Вечером это было. Летал жук. А вокруг него голубой свет вспыхивал. Это жук сигналы подавал. Самка должна ему отвечать тоже голубым сигналом. И сигнал ее должен быть ровно через две секунды после сигнала самца. Тогда самец знает — самка это. И летит к ней.
Жук в стакане — лететь некуда. Стакан сверху бумагой закрыт. В бумаге дырки. Чтобы воздух шел. Кислород нужен для дыхания, для жизни и для свечения. Не будет кислорода — не произойдет биохимической реакции, и не зажжется голубой фонарик внутри светлячка.
Проснулась я ночью. Свет от маяка темноту прорезает. Ритмично, спокойно подает сигналы маяк. А жук кричит о спасении. Его позывные беспорядочны. Зажжется и не гаснет. Долго, долго. Потом мигать начнет, потом словно огонь из пасти выбрасывает. Потом замолкнет безнадежно. И опять с новыми силами летает по стакану, и в стакане — будто фейерверк.
Но нет спасения. Никто не понимает сигналов жука. Нет вокруг светлячков. А я? Что я? Наблюдаю. Профессия у меня такая — наблюдать.
Взяла я стакан с жуком и поднесла к стене, к тому месту, куда от маяка свет падал (рассмотреть жука получше хотела). Мерно зажигается и освещает стену маяк, согласно заложенной в него программе. Раз, раз, перерыв и опять: раз, раз.
И вдруг мой жук точь-в-точь как маяк начал светить. Раз, раз, перерыв; раз, раз.
Жук настроился на ритм маяка. Неужели надеялся, что маяк поймет его?!
…Только ведь не поймет маяк: машина-то из них — он. Я открыла стакан и выпустила светлячка.
ДАЙТЕ КОШКЕ СЛОВО
Вступление
Смотрю я на своего кота и думаю: удастся ли мне написать то, что я хочу, что задумала написать, потому что это вовсе не о коте я буду писать, а о том, что сидит внутри нас, сидит как гвоздь, как заноза — и вытаскивать жутко и оставлять опасно. Это я о том, что мы чувствуем, знаем — вроде оно так, как мы чувствуем, как говорим друг другу, но при этом сами же усмехаемся, ожидая усмешки слушателей. Это я все о том, о чем иногда страшно и подумать, если подумать всерьез. И даже не с научной точки зрения (хотя и с научной получается то же самое), а так, по-житейски представить себе, что животные, нас окружающие, вовсе не так уж глупы, как мы предполагали. И что ум их в той степени, в которой нужен им, даже можно сказать, совершенен. И что чувствуют они подчас так много, так разнообразно и так сильно, что человек, если он все это поймет наконец и поверит в это, — что же он будет делать тогда? Ведь человек — это Человек, и от всех он отличается тем, что способен себя обуздать, и поправить, и решить, и выполнить.
Так, может быть, не стоит лезть в эти тайны природы? Не все, может быть, надо знать человеку? Любопытство и погубить может. Психика может не выдержать. Но катится мысль человеческая, натыкается, отступает и опять катится. И вот вплотную встала перед проблемой познания животного: кто оно, что оно, отчего оно?.. Страшно и увлекательно, жутко и прогрессивно!
Глава первая
Угол, под которым надо смотреть
Вроде бы о котах писали. Да я и сама писала. Была у меня кошка Утя, умерла. О ней и повесть написана. Только она не так, не под тем углом написана. Но какой же еще угол может быть, если не тот, что живешь ты рядом с котом, и входит он в твою жизнь, и совершает всякие удивительные поступки, и ты описываешь все это. И удивляешься.
А «угол» вот какой: кот, что с тобой живет и тебя любит, вовсе не что-то иное от того мира животных, что в лесах и в пустынях. Он такой же — на четырех ногах ходит, и шерстью покрыт, и ест сырое мясо, и в глаза смотрит, и не поймешь его, о чем он думает и думает ли вообще.
Там, в лесах и пустынях, ходят тигры и леопарды, пумы и пантеры. И все они так же тихо ступают на лапы, и так же сворачиваются в клубочек, и так же прыгают, хватая жертву, и так же играют со своими детьми, и так же любят, и то же самое чувствуют.
Вот этот «угол», под которым надо смотреть на кота, который пришел к тебе, на твой диван, к твоему столу и объявил: ты моя семья, тебя буду любить, тебе буду подчиняться, от тебя буду зависеть.
И все свои качества на то употребил, ибо зависеть от человека — это не менее опасно, чем оставаться в лесу, где у тебя много врагов и потому надо быть сильным, хитрым и ловким.
А с человеком что надо, чтобы жить? Сила? Нет, не нужна она совсем. Ловкость? И это не так уж нужно. Возможно, хитрость? В какой-то степени, в той самой степени, чтобы быть к человеку поближе, чтобы вроде быть как человек — то же самое чувствовать и понимать и так же любить.
Только если этого нет, то откуда это взять? Значит, она есть, эта способность к любви и пониманию, значит, она и в тех есть, что в лесах и в пустынях. Только там другие семьи, не человеческие, и в тех семьях по-другому эта любовь и понимание трансформируются.
Значит, если ты своего кота изучишь, поймешь, на что он способен, где граница понимания проходит, то эта же граница и у тех есть, что в лесах и пустынях.
Вот тот «угол», под которым смотреть надо. И если ты к коту не просто будешь относиться как к чему-то тебе чуждому, а относиться будешь как к родному, как к существу такому же, как и ты, но просто на четырех ногах ходящему и по-человечески не разговаривающему, но изо всех сил старающемуся тебя понять, вот если так ты будешь к нему относиться, то, возможно, доступна тебе вдруг станет его душа, его помыслы, его желания, и понимать ты его вдруг начнешь, как самого себя и близкого тебе, рядом живущего человека, и все тебе про него станет ясно, и каждое его движение станет тебе понятно, ибо оно направлено на тебя, на то, чтобы ты его понял, ибо ты его друг, ты его семья, ты тот, на которого направлено все его существо. И не сможешь ты тогда его не понять, также как не могут не понимать друг друга те, что живут вместе в лесах и пустынях.
Вот тот «угол», под которым я предлагаю смотреть.
Если говорить все
Котенок был совсем маленький, когда его принесли, почти слепой. Я положила его себе под подбородок, он пригрелся и заснул. Живое тепло проникало внутрь моего тела, я приобрела нечто вроде грелки, игрушки… Я хотела котенка, то есть, конечно, я бы не взяла никакого котенка, если бы мне его предложили, но мне принесли его, у меня не спросясь.
Кот был нужен и совсем не нужен. Кот был нужен: я брала кота, прижимала его к себе, ходила с ним по комнате, раскачивая и напевая ему песенки. Он лежал у меня на локте, и я смотрела на его ушки, на его головку, на его прикрытые глазки с ресничками. Говорят, когда на севере у чукчей умирает ребенок, матери приносят волчонка, и он сосет грудь. (Молока у меня давно уже не было. Да его и вообще не было. Молоко для моего сына покупали у других матерей…)
Он был и не нужен, этот кот. Зачем? Ничего было не нужно. Жизнь была не нужна.
Я так страдала тогда, так уставала от своих дум, что часто отбрасывала от себя кота, переставала смотреть на него, чтобы только не думать, не страдать.
Человек и кот — в этом ничего сравнимого нет. Это я вам сразу говорю, чтобы сразу все точки поставить над i, чтобы не думали вы, что хоть как-то я кота до человека возвожу. Человек для человека — это человек, а кот для человека — это кот. Так должно быть, так естественно. Но должны мы знать, что же из себя кот представляет. Да и другие животные. Вот почему я и пишу. А раз всерьез пишу, то и жертвовать чем-то приходится. Хотя бы тем, что писать себя заставляю — всё.
…Детство, особенно младенчество, когда все растет и каждую секунду меняется, и то, от чего еще вчера умереть возможно было, сегодня бесследно проходит, представляется мне чем-то самим по себе в жизни идущим. Тут, может быть, не надо особенно и вмешиваться. Теперь я и не вмешивалась. Оттого, может быть, не вмешивалась, что доказать себе хотела (потому что мучаемся мы своими ошибками), что в таком возрасте живое надо оберегать, а вмешиваться, если не знаешь как, не надо. Лучше подождать — само пройдет. Само перерастет. Многие врачи так и считают. Только где эти врачи были, когда они моему ребенку были нужны? Наверное, возле других детей сидели, оттого те дети и живы.
С какой-то ненавистью я смотрела на кота. Ничего — выживешь, ты-то выживешь. Тебе ничего делать не будут, потому что ты — кот. А если и скажет кто: «Надо бы врачу показать», то можно и не обратить внимания на это. Кот ты. Так и есть — никому не показывали, ничем не лечили. И прошло. Само. Переросло. И то, что не ел ничего иногда сутками или больше, — ничего не случилось. И то, что, погуляв на балконе, чихать начинал — и это прошло. Просто трудно ему было без мамы (без его мамы), маленький он был, сил нет, живот болит, шерсть слиплась, а вылизать некому. Маленьких котят мать вылизывает, вымывает. А тут все сам. Вот и барахтался — грязный, голодный, больной. Только ласка моя его и спасла. Пригрею, поговорю с ним, и заснет, и спит, и растет, и переросло, и выкарабкался. Без врачей, без ухода особого, на одной ласке. На одном тепле, которое чувствовал, не мог не чувствовать, и хоть не ему оно принадлежало, но на него изливалось. Потому что рождается эта ласка вместе с ребенком родившимся, а потом — не умирает, а остается, и некуда ее девать, и некуда ее тратить и теплый комочек, живой комочек вбирает эту ласку, не зная и не ведая, откуда вдруг на него такое счастье свалилось.
Вошло тогда что-то от моего состояния в кота и не войти не могло.
Импринтинг
В жизни каждого животного в самом раннем возрасте есть момент (от двух дней до нескольких месяцев), который называется критическим. В этот момент происходит запечатление (импринтинг). И если в этот момент показать маленькому котенку кота или гусенку — гуся, то ничего необычного не произойдет. Но если в этот момент гусенок вместо гуся увидит другое животное, ну, скажем, кролика, то и «решит», что он тоже кролик, потому что кролик запечатлится у него в мозгу, как его вид, как он сам. И когда вырастет гусенок, то и любить он будет кроликов, а не гусей. Запечатление может произойти и на человека, и даже на неодушевленный предмет.
Такова теория импринтинга, впервые разработанная австрийским ученым Конрадом Лоренцом (1935).
Мой котенок был почти что еще слепой, когда мне его принесли, и в свой критический момент (у котов он длится недели две, после того, как откроются глаза), когда все существо котенка было направлено лишь на то, чтобы вобрать в себя все окружающее, все полюбить, все принять, все сделать своим и обрести через все это себя, когда нет еще страха, а есть только желание слиться со всем, что видишь, в этот самый момент я прижимала котенка и гладила его. И произошло запечатление — на меня, на человека.
Конечно же, в начале, когда мне принесли кота, я не думала ни о каком импринтинге, просто удивлялась, что растет такой необыкновенный кот. Но позже, когда я вдруг поняла, в чем дело, я стала внимательнее присматриваться к происходящему и, как мне кажется, получила возможность взглянуть на явление импринтинга несколько с другой стороны, нежели это принято.
Ведь по теории импринтинга, даже если бы я нё качала своего кота, не пела ему песенки, все равно в это время у него должны были родиться лишь добрые чувства ко мне, так как жизнь не может зависеть от характера того, кто подвернется. Оно, это критическое состояние, должно само по себе обеспечить выживание на добро и нормальное состояние индивида. Все это так. Однако возможность более тесного контакта и, следовательно, более углубленного изучения поведения животного (в данном случае кота), запечатленного на человека, и сравнения этого поведения с поведением обычного кота позволяют вскрыть некоторые потенциальные возможности поведения животных вообще.
Характер и эволюция
Теперь поговорим о характерах. Откуда они взялись — характеры?
По образованию я эмбриолог. И еще в студенческие годы занималась эволюционными проблемами. В своей дипломной работе я стремилась показать, что метод Северцева «надставок» и «вставок» (это описано в моей повести «Ливень») не универсален и во многих случаях не может дать точного ответа на вопрос «кто от кого произошел». Уже тогда я начала искать другие пути. Тридцать лет назад у нас только зарождались биофизика, биохимия, биоматематика, и тогда я ставила вопрос в своей статье (1957) о необходимости привлечь к решению некоторых эволюционных задач, подобных той, которую я решала с хвостовыми вилками, физиков и математиков.
Теперь же создана наука, изучающая эволюционные вопросы даже с точки зрения топологии (математическая наука об особом виде изменения форм); теперь научились прогнозировать эволюционные изменения органов. Однако меня сейчас интересует несколько другой аспект этой проблемы, а именно: морфоэтологический. То есть анализ морфологических структур (в данном случае — внешности), непосредственно связанных с поведением животных, и возникновения в связи с этим в процессе эволюции характера.
Вы, возможно, заметили, что люди часто бывают похожими друг на друга. Я лично даже пугаюсь этого. Пугает то обстоятельство, что выхожу на улицу — и всех знаю. На какое лицо ни посмотрю — знаю. Видела такое похожее. Когда, где — неважно, но видела.
Известно, что на свете существует ограниченное количество типов людей. И внешность в некоторой степени соответствует, так сказать, внутреннему содержанию человека, характеру его поведения. Вот это-то и есть морфоэтологическая корреляция (взаимозависимость). Недаром ведь существуют типажи. И если скрягу нужно играть — одного артиста выбирают, а для героя-любовника — другого. Картотеки даже имеются: тут и Плюшкины, и Коробочки, и Маниловы, и персонажи Островского. И подобные им ходят среди нас.
Отчего словесный портрет можно составить и преступника найти? А все оттого же. Да, все оттого, что носы, да рты, да лбы под номерами записаны.
Так вот, все это началось очень давно. Когда людей еще не было, да и кошек тоже. Все это началось с самого начала. У рыб мы уже видим зачатки множества черт характеров и форм.
Нет слонов, нет черепах, нет крокодилов, нет ежей, нет птиц, нет человека, то есть нет еще этих форм, природа еще не создала их. Они еще только будут. Появятся. И произойдет это через тысячи, миллионы, миллиарды лет. А зачатки этих форм уже есть. Вот они: рыба, похожая на ежа — колючки те же; рыба, похожая на птицу — летает.
В биологии существует явление конвергенции («схождения» признаков), когда совсем у разных групп животных возникают одинаковые формы в связи с одинаковым образом жизни. Например, форма тела у рыбы и морского млекопитающего, дельфина, одинаковая — рыбья, потому что оба они живут в воде.
Но похожие формы у представителей разных групп животных могут возникать и по другой причине — как результат эволюционного развития этой формы. Вот почему многие формы, прежде чем достичь в каком-то из классов своего совершенства, неоднократно появляются на свет в приблизительных формах.
Слон, к примеру, прежде чем явиться на свет в виде млекопитающего, в виде такой красоты, силы и могущества в животном царстве, что лучше и представить себе невозможно, этот же самый слон, его приблизительная внешность (я имею в виду форму как таковую, не вдаваясь в ее функцию или происхождение), являлся неоднократно и в виде рыб, похожих на слона, и в виде жуков-слоников, и даже в виде тех же самых млекопитающих, только менее совершенных, таких, как муравьеды.
А царство рыб — просто поразительное царство: здесь, если хорошо поискать, можно найти, как я уже говорила, зачатки почти всех форм. Но самое удивительное — это то, что рыбы, если они похожи, скажем, на птиц, то похожи и выражением «лица»! И если к рыбам начнешь присматриваться, то и откроется тебе, что «лица» их настолько выразительны и настолько знакомо нам их выражение, что почти про каждую можно сказать, на кого похожа. Вот эта похожа на дельфина, а эта — на лягушку, а эта — на крокодила.
Но и это еще не все: у многих рыбьих «лиц» — человеческое выражение! Вот — скряга, а вот — добрый малый, а вот — индийская красавица. И внешность их (я имею в виду все то же выражение «лица», «облик») часто соответствует, скоррелированна с характерными чертами поведения. Пиранья, например, похожа на старую, злую каргу. И что же: она опасна не только для рыб, но и для крупных млекопитающих.
Есть такие мужские лица: губы большие, добрые, сразу выдают любящих отцов. И точно такой же рот у самцов тилапий, у которых во рту выводятся дети!
Примеров соответствия внешнего облика наиболее характерным чертам поведения данного вида, то есть примеров морфоэтологической корреляции, можно привести множество. Однако, чем выше на эволюционной лестнице стоит животное, чем оно высокоорганизованнее, тем сложнее его поведение, и такой наглядной зависимости между внешностью и поведением уже может и не быть.
У рыб, рептилий, птиц и многих других животных поведение часто представлено, как назвал этот тип поведения Конрад Лоренц (1932), «комплексом фиксированных действий». Комплекс этот, другими словами — набор действий, имеющий всегда определенный порядок (вместе со всевозможными механизмами его запуска, включая и сигнальный раздражитель — «знаковый стимул»), является той основой, на которой возникают всевозможные виды ритуалов: брачные, строительные, оборонительные и агрессивные.
К примеру: ящерицы, прежде чем начать бой за территорию, должны повернуться друг к другу боком (это первое действие). На боку у самцов, в отличие от самок, расположены пятна. Если пятна есть, значит, встретились самцы и бой состоится (второе действие).
Характер — признак индивидуальный. Он характеризует отдельную особь, отличая ее от другой особи того же вида. Однако характер возник не вдруг, не сам по себе. Он менялся, усложнялся в процессе эволюции, как и все, что имеет отношение к живой природе.
И с этой точки зрения, если говорить об эволюции характера, можно поставить вопрос так: где его корни, откуда «характер» набирал силу, как складывались его черты, прежде чем стать индивидуальной особенностью каждого?
Так, может быть, прообразом «характеров» как раз и были те особенности видового поведения, которые так ярко очерчиваются у более примитивных животных и так часто представлены там «комплексами фиксированных действий»? Может быть, эти «комплексы» в эволюции, распадаясь на отдельные компоненты или группы и отпечатываясь в генетической памяти, как раз и становились впоследствии индивидуальной особенностью каждого?
Во всяком случае, черты человеческого характера возникли не сразу, не сами собой, они прошли долгий путь эволюционного развития, и то, что мы их видим то тут, то там (иногда в сочетании с характерным данной черте внешним обликом), и то, что они разбросаны как бы по всем классам животного мира, говорит только о невероятной сложности процесса формирования черт человеческого характера.
При этом прослеживается одно: зачатки отдельных черт человеческого характера, которые мы наблюдаем уже у рыб, в других классах не только не исчезают, но набирают все большую и большую силу. И вот тут, говоря о домашних животных, мы можем сказать, что именно потому собаки и кошки, возможно, смогли так приблизиться к человеку и приблизить его к себе, что черты их характера более, чем у других животных, сродни человеческим.
Странно? Но почему же? Мы ведь не удивляемся, что у кошки голова, и два глаза, и сердце, как у человека. Что голова, и глаза, и сердце — не странно, а вот характер — странно. А вот тут, быть может, как раз в характере все и дело.
Ведь в природе каждому свое. Рыбе — плавники, плавай. Обезьяне — длинные руки, лазай. Тигру — сила и ловкость. А собакам и кошкам — характер. Сродни человеческому. Чтобы понять могли человека и сблизиться с ним. А сблизившись, все более становиться похожими на него, достигая еще большей близости и понимания.
С древних времен кошки жили рядом с людьми. Прошли тысячи лет. Бесчисленное количество раз кошки в свой критический период общались не только с себе подобными, но и с человеком. Кошка в критический момент видела человека! Она впитывала его в себя, запечатлевала его образ, растворялась в нем. Кто она теперь? Совсем другая. У нее другие должны быть повадки и чувства. У нее должна быть «тонкость души» и ум незаурядный, да, если на то пошло, она должна быть действительно «сродни» человеку.
Итальянскому этологу Майнарди для опытов над мышами нужны были дикие крысы. «Но где их теперь найти? — сокрушается он. — Ведь ни в одной крысе нельзя быть уверенным, что она воистину дикая».
Вся живая природа, сталкиваясь с человеком, постепенно становится «одомашненной», вбирая в себя его черты, повадки и сущность.
Так что уж говорить о кошках!
Когда индивидуальность мешает
Теперь ученые придают большое значение индивидуальности. Муравей — «глупый», а рядом ползет — «умный».
Да я и сама такое наблюдала у жуков-точильщиков, которые живут в домах. Я построила лабиринт. Лабиринты можно из чего угодно строить. Главное тут — запутать животное, чтобы оно не знало, как найти выход.
Для домовых жуков-точильщиков я построила лабиринт из карандашей. Что может быть примитивнее? Однако круглые или граненые карандаши являются почти непреодолимым препятствием для таких жуков. Они пробуют взбираться на них и падают, переворачиваясь на спину.
В опыте с миниатюрным лабиринтом есть все: награда — состояние свободы! И надо сказать, как я заметила, мои жуки, помещенные в лабиринт, все силы сразу же направляли на свое освобождение. О наказании я уже говорила: не туда пополз и тут же упал на спину, и немногим удавалось сразу перевернуться, некоторые часами барахтались. Побарахтаются так разок, другой — и сил больше нет. Замрет жук и лежит неподвижно, пока силы накопит. Так с большинством жуков и происходило.
Однако были жуки, которые с первого раза понимали — нечего больше взбираться на карандаши, без толку это. Один раз перевернулись, побарахтались, встали опять на лапки и начинали искать выход между карандашами. И находили. Когда же я опять сажала их на прежнее место, то во второй раз они обычно находили выход не тот, каким первый раз попадали на свободу, а другой. И только один жук сразу запомнил путь. И сколько раз я его ни возвращала на первоначальное место, одним и тем же выходил путем.
Так вот этот жук и был та самая «индивидуальность», он-то и был «умник»…
Глядя на своего кота, я надеялась, что он тоже будет «умником», хотя бы потому, что у него был чрезвычайно длинный нос. Некоторые даже прозвали его «носатиком». Нам это прозвище, правда, не нравилось, и я это просто потому здесь рассказываю, что есть мнение, будто между длиной носа и умом существует корреляция. И чем длиннее нос, тем умнее должен быть его обладатель.
Кстати, я еще не сказала, как зовут моего кота. Все говорю кот да кот, и вам, наверное, уж и не хочется, чтобы я его как-нибудь по-другому называла, так я и не буду, потому что зовут моего кота — Котя. А ту первую мою кошку, если вы помните, звали Утя.
Так вот, Котя и Утя были родственниками. Да, да. Котя был внуком Ути. И как вы поймете из дальнейшего, это обстоятельство для рассматриваемых нами вопросов в связи с импринтингом имеет чрезвычайно важное значение. Дело в том, что как раз та самая индивидуальность, которая есть в каждом и без которой нет жизни вообще, при изучении жизни индивида чрезвычайно мешает. Ведь если жук не похож на жука, а кот на кота, то как их сравнивать, как выяснить влияние какого-то одного определенного фактора на организм? Ведь для этого надо поставить серию опытов, в которых действию этого фактора, скажем определенной температуре, должны подвергаться идентичные организмы. Но где взять идентичных животных? Взять таких животных неоткуда, если только не брать близнецов, и то лишь однояйцевых.
Правда, есть и другой выход: можно брать не идентичные особи, но такие, в которых различия, с одной стороны, — минимальны, а с другой стороны, — причины их ясны.
И вот тут как раз очень важно, что Котя и Утя были родственниками. И родство их было то самое, которое в генетике, согласно законам Менделя, и считается наиболее близким, когда дочерние гены при расхождении вновь объединяются во внуках.
Однако, несмотря на все это, Котя не был похож на Утю. Ни внешне, ни по характеру. Это был совсем другой кот. Как бы другой породы. Котя был рыжий, пушистый, мягкий и нежный. А Утя — обыкновенная серая, сердитая дворовая кошка. Итак, различия налицо, и теперь надо выяснить, по возможности, их причины.
Так вот оказывается, что именно обыкновенная серая кошка, кошка с тигровыми полосами, именно она, как установили ученые, в потомстве может дать мутанта рыжего цвета. Исчез в результате появления мутантного гена фермент, превращающий желтый пигмент в черный, и вот вам — рыжий цвет. Рыжей была дочь Ути — Маша, рыжим родился и внук — Котя.
Итак, Котя рыжий. А если ты рыжий, да еще пушистый, то, возможно, ты должен быть и нежнее, и чувствительнее, и ближе к человеку.
Но тогда и Маша (мать Коти) тоже должна была бы обладать теми же свойствами, поскольку она тоже рыжая и пушистая. Однако она по характеру оказалась более похожа на серую Утю, нежели на рыжего Котю. В сходстве рыжей Маши и серой Ути странным было еще и то, что они воспитывались в разных семьях, в то время как Котя и Утя, воспитанные в одной семье (нашей), по характеру были совсем разными. Вот и получается, что не цвет, не длина шерсти, не семья, где жили кошки, определили их главные различия, а нечто другое. Но что?
Детство, момент запечатления, оно у всех троих было разным. У Ути это запечатление происходило на свою мать-кошку и, возможно, случайных людей, «которые шли мимо». У Маши — на Утю и нас, а у Коти — только на нас, поскольку принесли его еще слепым.
Вот это «только на нас» и создало, очевидно, ту основную причину, в результате которой Котя так отличался от своей рыжей матери — Маши и особенно от своей серой бабушки — Ути.
«Ножницы» в поведении
Когда говорят об импринтинге, то обычно упоминают два момента: момент запечатления образа матери и как следствие этого запечатления — выбор партнера, соответствующего запечатленному виду. О силе запечатления «образа матери» принято судить по силе привязанности к ней в раннем детстве, в момент запечатления. Измеряют же эту силу длиной пробега «ребенка» за матерью. Существует аппарат Хесса, в центре которого по кругу вращается модель «матери», а по краю, по специальной дорожке, бегают, как бы за ней, ее истинные или запечатленные на нее дети. Чем сильнее «запечатление», тем дальше пробегает детеныш. И тем резвее он бежит. Мой Котя тоже бегал за мной. Даже сонный, спотыкаясь.
Мы говорим все время об импринтинге, потому что это в своем роде уникальное явление и чрезвычайно наглядное. А потому надо прежде всего свериться с ним, а уж потом идти дальше.
Замечательный американский биолог Леб в 70-х годах прошлого столетия сказал: «Дайте мне «атом поведения», и я объясню все». Импринтинг — это и есть наш «атом поведения», отправная точка, от нее мы начали, с ней сверяемся, ее ищем.
Об импринтинге известно уже довольно много. Какие бывают запечатления, какие факторы (обстоятельства) на них действуют. Когда сильнее, когда слабее. В каком возрасте и сколько длится этот критический момент запечатления и как поддается «запечатление» изменениям.
Но ведь надо идти дальше, необходимо идти дальше. Но куда?
Давайте разберемся, что такое импринтинг? Пока что он определен как запечатление на образ матери, а результат — осознание себя как вида. Итак, если ты запечатлен на образ матери своего вида, то ты начинаешь существовать в обычном плане, в котором из рода в род существовали твои родители, сородичи и пусть далекие тебе, но представители твоего вида. В этом случае «атом поведения» сольется с тысячами таких же «атомов» и заслонит, скроет от нас картину, которую мы тщетно пытаемся изучить.
Но вот детеныш запечатлен на образ матери другого вида. И следовательно, в критический момент детеныш воссоздает самого себя по образу и подобию того, кого считает «матерью». Как же он воссоздает? Внешне? Внешне он остается все тем же. Значит, психически, морально. Нельзя же думать, что импринтинг ограничивается лишь «пробегом» за матерью в детстве и стремлением к выбору партнера из представителей того вида, на который был запечатлен, в зрелости. Надо думать, что это просто те моменты, которые открылись нам, стали доступны для изучения, и что между ними существует целый ряд других факторов поведения, также «поступающих в распоряжение» влиянию импринтинга. А следовательно, должны иметь место изменения и в мышлении, и в психике, и в поведении: Но вся психика не может измениться, она может измениться лишь в рамках, доступных для действия импринтинга. И получаются «ножницы». Между поведением детеныша, запечатленного на свой вид, и поведением детеныша, запечатленного на чужой вид.
Вот эти «ножницы» и составляют ту цепь «атомов поведения», которые становятся нам известны, видимы и доступны для изучения.
Домашние животные, как уже говорилось, запечатлены на человека веками. По той или иной причине: то ли имея изначально «характер», близкий к человеческому, то ли получив какую-то другую возможность общаться с человеком, впитывать и поглощать в себя человеческие черты поведения и характера (скажем, направленное приручение животных человеком), но только домашние животные в каком-то смысле стали, если можно так выразиться, «сколком» с людей (недаром в народе существует мнение, что домашние животные даже внешне часто повторяют облик своего хозяина).
Изучая поведение собаки или кошки, запечатленных на человека, мы, естественно, сможем лучше понять и резче для нас могут обозначиться (проступить) свойства, появившиеся в связи с импринтингом. Но главное, надо помнить одно: они, эти свойства, проступают… «Атомы поведения» становятся видимыми, цепочка атомов создает в поведении животных видимые «ножницы», но они существовали всегда, и до опыта, просто были скрыты от нас.
Поэтому поведение кота или кошки, запечатленных на человека, надо рассматривать не как возникновение какого-то нового поведения, в основе которого лежат новые психофизические свойства животных, а как свойства, внезапно проступившие; подобно тому, как при проявлении фотографии выступает силуэт, уже существующий на пленке, так и тут становятся видимыми для нас те свойства, которые существуют у животных всегда, но обычно проявляются в поведении другого рода и качества.
И если я у своего кота наблюдаю такую поразительную способность к общению с человеком, такое слияние его с ним, такое повторение в нем человеческих чувств, значит, эти чувства и способность к мышлению, к сознательным действиям вообще присущи животным, а не результат импринтинга на человека. И это принципиально важно, потому что и «мышление», и «понимание», и «навыки» (по сути своей — человеческие) — все это, объективно существующее и лишь проявленное в результате импринтинга, и составит в дальнейшем те самые «атомы поведения», которые мечтал получить Леб, чтобы объяснить «все».
Однако для этого на импринтинг надо смотреть не просто как на критический момент, в результате которого происходит лишь запечатление образа матери, себя и будущего «любимого», другими словами, вида, к которому животное начинает себя относить, но как на запечатление индивидуальной сущности образа индивида в целом, его свойств, привычек, черт характера и форм поведения. Только при таком взгляде на импринтинг он обретет свое истинное значение и поможет дальнейшему изучению поведения животных, осмыслению степени их мышления.
Котя и Утя
Человека, если мы его не знаем, мы судим по черточкам и каждую черточку ему в строку ставим. Это — хорошая черточка, а эта — плохая, эта говорит о том-то, а вот эта — о том. Потом, когда человека ближе узнаешь, все черточки сливаются в характер, и на них уже отдельно внимания не очень обращаешь, потому что знаешь человека, как говорят, наизусть, и уже не черточки нас интересуют, а проявление всего характера.
Вот так и Котю я изучала, как того человека, которого поначалу не знаешь. Вот так и к Коте своему приглядывалась. И каждую его черточку обдумывала — что она значит.
И вот что я заметила: Котя понимает про другого то, что сам испытывал. Да и люди также. Если сам перенес болезнь, или несчастье, или что случилось с тобой, то это и понимаешь. А если не болел, и не переживал, и ничего не случалось, ничему ты и не сочувствуешь. Если уж добрый очень, то, может, умом и стараешься понять, а все это не так, как если сам пережил, тогда и на другого смотришь иначе, и знаешь, каково ему, и уж никогда не осудишь.
Я это к тому, что мой маленький Котька, если его в руках тискать, начинал пищать: больно, мол. Я сразу отпускала его. Так вот, когда он расходился и прыгал, как настоящий тигр, на мою руку и кусался, да так больно иногда, что я вскрикивала, Котя тоже сразу же отпускал. И в следующий раз кусал осторожно, чуть-чуть, словно понимая, что хватил лишку в прошлый раз, и извинялся. Значит, он тоже, Котя, понимает, что другой, когда ему больно, вскрикивает от этого.
Жизнь Коти делилась на два состояния: бодрствования и сна. Ко сну относилось не только состояние самого сна, когда он спал, но и состояние непосредственно перед сном и после. В эти «сонные состояния» делать с моим котом можно было что угодно. Если даже вниз головой его держать — он все равно спал. А если и не спал, то никакого неудовольствия не выражал. Все это от того мне было удивительно, что Утя с самого детства была совеем другого характера. Гладить себя не всякому позволяла, а уж что-то с ней выделывать, да еще в сонном состоянии — это уж никому не разрешалось. Я поначалу и Котю-то даже брать на руки опасалась. С осторожностью прижимала к себе. И все удивлялась: надо же, не цапнул. Утя бы давно цапнула.
Зато в бодром состоянии, если мой Котя не спал, не собирался спать или уже совсем проснулся, вот тут угомонить его было невозможно. Он носился по комнатам, взлетал на занавески, с ошалелым видом прыгал по столам, стульям и диванам. Но вот он наигрался, набегался, устал. Сон одолевает его. И я беру Котю, прижимаю к себе и хожу с ним, качаю, глажу.
Спать Котя любил, положив голову на подушку. Тельце его вытягивалось по одеялу: он как бы копировал человека.
А еще Котя любил шутить. И если ты лег, но не спишь или уже проснулся, но даже сам не осознал еще этого, Котя уже тут как тут, бежит с одного конца комнаты на другой, мимо твоего дивана, где ты лежишь, и, пробегая, невзначай вскакивает на него, и (уж как ему это удавалось?) легонечко так, ласково и игриво дотрагивается до твоих ног лапкой, просовывая ее на один миг, на одно мгновение под одеяло. И дальше побежал, довольный, что пошутил, обратил на себя внимание, поздоровался.
А вот еще. Спрятался Котька. Где — неизвестно. Спрятался и караулит. И в тот момент, когда я иду по коридору, подскакивает ко мне, встает на задние лапы и секунду, но стоит. И уж почему, сама не знаю, но только я беру Котю за лапку, и он делает несколько шагов рядом со мной. Почему я это сообразила, что так надо сделать, что именно так надо — дать свою руку Коте, чтобы шел он рядом, — не знаю, может быть, весь облик Коти к тому меня призвал. Ведь дрессировать я его не собиралась, у меня и в мыслях такого не было. У нас жизнь шла естественно, каждый делал, что хотел. Видно, Котя захотел ходить. Я дала руку, и он пошел. А затем это каждый раз повторялось. И я уже знала, что, если выскочил он откуда-то и встал рядом, надо дать руку, надо дать возможность коту походить. Хочет он этого. И потом довольный бегает на четырех лапах.
Котя жил беззаботно, без комплексов бездомного кота (не то что Утя). Не надо было Коте нас завоевывать, не надо было бояться, что выбросят. Не надо было привыкать самому и приучать нас. Однако что-то было надо. Не так уж безоблачно все было. Надо было, например, чтобы на ночь обязательно поменяли песок. Иначе все будут спать, а Котя будет мучиться.
В детстве Котя никогда никого не будил. Терпелив был ужасно. Но терпеть не хотелось. Хотелось заранее сделать все так, чтобы не надо было терпеть. Котя бегает, носится, глаза умоляющие, выражение несчастное. Котя не дает покоя. Играть хочет? Да нет, сразу видно. По Коте всегда и все сразу видно: когда Котя бегает — играть хочет, когда — чтобы поесть дали, когда — рядом, как человек, хочет ходить, а когда — просит на ночь поменять песок.
Котя был чрезвычайно настойчив. Он требовал, прямо-таки настаивал, чтобы двери в комнаты были всегда открыты. Двери должны быть открыты, чтобы Котя мог идти, куда ему заблагорассудится. И как это мы сами не понимаем, что держать двери открытыми, чтобы Котя мог ходить куда захочет, гораздо легче, чем каждый раз бегать и открывать коту дверь. Да ведь так замучаешься, только и будешь бегать да открывать дверь, потому что Котя, если двери открыты, может и час, и два просидеть (или пролежать) на одном месте, но если они закрыты, то Коте почему-то сразу же хочется именно туда, куда пройти нельзя.
Какая схожая с людской психология. Мы подчас тоже не ходим и не ездим, куда имеем возможность, но рвемся туда, куда нельзя, куда не пускают, куда путь закрыт!
Так или иначе, но все двери во всей квартире были всегда открыты. Слишком уж умоляюще требовательно смотрел Котя, встав между дверями, слишком непоколебимо говорил его взгляд, что не пойдет он никуда, а будет сидеть здесь, на пороге, пока мы не поймем его и наконец не перестанем закрывать двери.
Только одни двери были всегда закрыты — папины. Тут ничего не помогало: ни жалостливые кошачьи взгляды, ни сидение между дверями, ни здравый кошачий смысл, ничего. Тут было право человека. И с этим правом пришлось смириться. Право человека на труд. А трудиться этому человеку помогали закрытые двери. Вот и все. И Котя смирился. И двери папины всегда были закрыты.
Утя, кстати, никогда не требовала, чтобы двери были открыты. У нее не было таких «замашек» подчинить чужую жизнь своей. Да, чужую, поскольку хотя она и жила среди нас, и были мы ей или, вернее, стали уже потом (когда она добилась этого) родными, родными в самом настоящем смысле этого слова, но для кошки эти два понятия — родные и чужие, как ни странно, могут сходиться, соединяться. Мы были родными и чужими. Потому что были разными, и Утя понимала это, и уважала, и ценила именно это, именно различие между нами и ею, именно оно было ей дорого и необходимо.
Утя часами могла сидеть возле двери и ждать, когда кто-либо из нас пойдет и откроет дверь. И вовсе не для нее специально. Утя довольствовалась этим не из-за ущемленности, которая, возможно, и осталась у нее от бездомной жизни в раннем детстве, но которая, как ни странно, родила в ней гордость. Утя была уверена, что о ней вспомнят, и откроют, и накормят. И не надо для этого никого ни о чем просить. Она входит в жизнь людей, она занимает там, в этой жизни, должное место, и время заняться ею обязательно наступит, ибо человек хоть и другой, но такой же: живет по правилам, по распорядку каждодневному, ежечасному.
Изучи этот распорядок, характер, привычки, а кошки ведь это умеют, и сиди спокойно. Все тебе будет вовремя, когда надо, надо человеку, а значит и тебе, потому что ты живешь с ним.
Котя же ничего этого понимать не хотел. Котя не отделял нас от себя. В этом-то и было его главное отличие от Ути. Ибо отличие между Утей и Котей было совсем не в том, что Котя был добрее или флегматичнее, красивее (ведь все же пушистый) или умнее. Главное различие было совсем в другом, так как и Утя была не менее умна, благородна и с достоинством. Главное различие этих двух существ было не в тех или иных качествах, а в коренном различии: в различии их сущности.
Ибо Котя — не был котом. Это было видно по его мордочке с круглыми, но какими-то совсем не кошачьими глазами, это чувствовалось по его маленькому теплому, нежному тельцу, которое как-то по-особенному прижималось ко мне.
«За него страшно, — говорил папа, — он наивный и ничего не знает».
…Вы пробовали когда-нибудь показывать котятам зеркало? Котята прыгают на свое отображение, бьют его лапками, заглядывают за него: может быть, там кто-то есть? Я подносила Котю к зеркалу, и он каждый раз отворачивался. Он не хотел смотреть туда. Он не хотел знать, что он кот.