Василий молча подошел к машине, открыл дверку и сел на переднее сиденье. Человек зашел с другой стороны, сел за руль.
«Уазик» задом докатился до памятника, объехал его и погас в темном конце улицы, выезжая из поселка.
Когда Зарубин вошел в летник, отец Андрей лежал на койке, отвернувшись к стене и закрыв глаза. Олег по-прежнему сидел за столом и расставлял перед собой ровным рядком вынутые из патронташа патроны.
— Спит? — шепотом спросил Зарубин.
— Ждал. Потом даже я поверил.
— Чему?
— Что до утра.
— Не понял ты ничего.
— Что видел, то и понял. Мутная ситуация.
— Хочет помочь.
— Зачем?
— Вопрос сложный. Честно говоря, сам еще не разобрался.
— Не пойдет она против своих. Вот увидите.
— Увижу, конечно. А может, и не увижу.
— Не понял. Вы про что?
— Про то.
— Начинаем?
— Не боишься? Подумай, пока не поздно.
— Да вы что, Роман Викентьевич! Да я за вас за Машу… Даже не думайте. Зубами грызть буду.
— Не надо зубами. Тебе вообще ничем не надо. Это дело целиком и полностью мое.
— Не понял.
— А тебе — самое важное в настоящий момент. Считай, свою жизнь тебе вручаю. Даже больше. И чтобы ни одна душа.
— Совсем ни одна?
— Совсем.
— Когда? Что?
— Как только светать начнет. Казанка на острове. Там все, что надо. До острова вплавь — лодку могут увидеть. Машу по дороге подхватишь. Скажу где. Спуститесь без мотора до Убиенки. Озеро пройдешь под самыми скалами. На всякий случай — лучше ночью. Хотя там сейчас никого быть не должно. Казанку спрячешь в устье и выйдешь на хребтик со стороны соседнего района. Там вас будут ждать.
— «Вас» — это меня и…
— Машу. Она все знает, готова, ждет. Надеюсь, понимаешь, если узнают, где она…
— Понимаю. Кто будет ждать?
— Друг. Он вас отведет на заимку, о которой никто не знает.
— А вы?
— Если все пойдет как надо, приду за вами. Там у нас рация… На связь выходить в самом крайнем случае. Если будет совсем плохо, Никита знает, что делать.
— Никита?
— Да, друг. Твоя обязанность, чтобы даже догадок с их стороны не было. Искать её будут крепко. Тем самым себя проявят. Это уже мои дела.
— Мне бы лучше с вами… Нет, надо, так надо.
— Вот еще что… Маша… Не возражает, но что-то не то. По глазам вижу. По-моему, она сама хочет. Понимаешь? Сама… Отомстить. Не оставляй одну ни на секунду. Карабин забери себе. Успокаивай, что все будет хорошо. В крайнем случае — держи силой. Все. Через два часа выходим.
— А он как же? — Олег посмотрел на спящего отца Андрея.
— Просчитался я маленько. Надо его было сразу к Зинаиде. Тут ему нельзя — сам понимаешь. Проснется — извинюсь. Пока они будут считать, что Маша здесь — мой дом самое опасное место в области. Крестом здесь не защитишься.
Отец Андрей по-прежнему лежал неподвижно, отвернувшись к стене. Но глаза у него были открыты, и он слышал каждое слово этого тихого разговора.
Проснулся Василий поздно и некоторое время лежал неподвижно, глядя на приоткрытую дверь сеновала, за которой была видна часть заросшего муравой двора. За оградой раскачивающиеся ветви притулившейся к человеческому жилью лиственницы и тусклая рябь реки подсказали ветреное утро и возможное скорое ненастье.
Во дворе слышались невнятные голоса невидимых собеседников. Неожиданно заплакал ребенок. Василий озадаченно приподнялся, прислушиваясь. По его разумению, ребенка в этом месте никак быть не должно. Он перекатился с разостланной на медвежьей шкуре чистой простыни на сено и неслышно соскользнул вниз. Брюки висели рядом с развешенной на крючьях лошадиной сбруей, выстиранная рубашка распята на крестовине из двух жердей. Василий торопливо оделся и, не надевая ботинок, выглянул из сарая.
Мужиков он узнал сразу — вчерашний знакомец, назвавшийся Родионом Ермаковым, и Егор Рудых, хозяин здешней давно заброшенной деревни, в которой он проживал в единственном числе уже бог знает сколько лет. Доверие и даже интерес к человеку, который сманул его сюда после драки, появились у Василия, как только он узнал, к какому «хорошему человеку» они направляются. А вот пацан лет четырех, который стоял перед присевшими на корточки здоровенными мужиками и отчаянно ревел, размазывая по щекам слезы и сопли, был явной непонятностью, которая могла помешать отложенному на утро серьезному разговору.
Василий, с наслаждением ступая по траве босыми ногами, вдруг легко перекувырнулся через голову и, став на руки, направился к не сразу его заметившей мужской компании. Рев, как по команде, прекратился. Василий, сделав сначала мост, выпрямился и, показав пацану язык, тоже присел перед ним на корточки.
— Чего не поделили? — спросил он всех сразу.
— Не желает умываться, — объяснил Ермаков.
— Понятно. А мы с ним купаться пойдем. Пойдем?
— Пойдем, — согласился пацан. — А ты кто?
— Герой России. А ты кто?
— Сашка.
— Залазь, Сашка, на спину. Пойдем воду греть.
— Чем греть? — спросил Сашка, забираясь на шею Василия.
— Сначала ногами, потом пузом, — объяснил Василий и направился к воротам.
— Ты там, герой, мужика мне, смотри, не утопи, — хмуро сказал Егор Рудых. — А то меня Татьяна со свету сживет.
— Понятно, — согласился Василий. — Я Татьяны тоже ужас как боюсь. Шибко злая? — спросил он расплывшегося в блаженной улыбке Сашку.
— Не, мамка хорошая.
— А она нас не завернет?
— Она в больнице, сестренку мне рожает.
— Понятно, — с облегчением вздохнул Василий и побежал к реке.
— Уверен? — спросил Ермаков, выпрямляясь.
— Васька-то? Шебутной, конечно, но лучше не сыскать, даже не думай.
— Я к тому, что дело больно серьезное.
— Без серьеза Героями России не становятся.
— Так то там, а то здесь.
— Не боись, здесь, может, еще почище придется. Видал, как они вскинулись? А он еще пальцем не шевелил, приехал только.
— Кое-чем он уже пошевелил. Думаю, сегодня в больнице несколько бюллетеней точно выпишут. Надо бы поинтересоваться — кому?
— Бандит нынче хлипкий пошел, чуть что — в больницу. Скоро там коек не хватит.
— А вот это пока ни к чему, — задумчиво сказал Ермаков. — Рановато еще.
Ваше мнение, Егор Егорович?
— По мне — в самый раз. Куда тянуть-то?
«Казанка» с Олегом и Машей медленно шла против течения небольшой, но своенравной таежной реки. Олег сидел на моторе, который чуть слышно урчал на малых оборотах, и внимательно следил за частыми поворотами, мелями, плывущим навстречу всяческим таежным сором — сломанными ветвями, бревнами, а то и целыми торфяными островками, сорванными с места еще по большой весенней воде и до сих пор то бесприютно притыкающимися к берегу, то медленно кружащими над бочагами. Маша в накомарнике и мужской егерской «спецуре», напряженно выпрямившись, неподвижно сидела на дне лодки, среди тяжелых рюкзаков и держала на коленях карабин, который, несмотря ни на какие уговоры, категорически отказалась отдать Олегу. За всю дорогу она не произнесла еще ни одного слова и так же внимательно, как Олег, смотрела вперед.
Перед очередным перекатом Олег заглушил мотор и, выпрыгнув из лодки, по пояс в воде повел её бечевой, чуть приспустив к крутому берегу, где было поглубже. Маша поднялась и, взяв весло, сноровисто отталкивалась от острых камней.
Миновав перекат, они пристали к берегу в тихой заводи. Олег привязал лодку к огромной коряге и тихо сказал: — Маленько передохнем — и дальше. Есть хочешь?
Маша молча покачала головой.
Олег растянулся на песке и закрыл глаза.
— Я её ненавижу, — вдруг услышал он голос Маши. — Она подлая и хитрая.
Олег вздрогнул, открыл глаза, сел. Испуганно посмотрел на Машу. Она сидела к нему спиной. Он не сразу догадался, о ком речь, но спросить так и не решился. Когда понял, хмыкнул:
— Вообще-то, у меня мнение аналогичное. Роман Викентьевич, насколько я знаю, иллюзий тоже не питает. Ты отца за сохатого не держи. Другая порода.
— Какая? — повернулась к нему Маша.
Сетка её накомарника была приподнята, и Олег увидел огромные, полные слез глаза.
— Ну… Если по-честному — наверное, тигр. Или что-то вроде того.
— Значит, я тоже?
— Что?
— Ничего, — очень тихо сказала Маша и опустила сетку накомарника.
Василий с Сашкой еще плескались в реке, когда во дворе сразу с трех сторон появились трое. Один, держа на локте полусогнутой руки карабин, вошел в ворота. Второй, легко перемахнув через заплот, сделал несколько шагов и остановился у сарая, выпростав из-под полы куртки обрез. Третий неслышно возник из-за дома и прислонился к его стене. Ермаков угадал его присутствие по взгляду, который кинул в ту сторону подходивший от ворот.
Были все трое давно небриты, темны от загара и грязи, одежда от долгой жизни в тайге и полного к ней невнимания выглядела полным рваньем, но на самом деле была удобна, не стесняла движений, а в серой полутьме таежной чащи скрывала обладателей не хуже любого камуфляжа.
— Вот, Егор, и свиделись, — прохрипел подходивший от ворот и чуть повел карабином в сторону Ермакова, словно приказывая тому оставаться на месте. Был он постарше, покрупнее своих подельников и, судя по всему, верховодил в их группе. Со старым, перепоясанным солдатским ремнем пиджаком, и грязными до потери цвета адидасовскими штанами забавно контрастировала почти новая зеленая шляпа, какие были в моде лет сорок назад.
— Хоть ты мне дорожку к себе строго-настрого заказал, да только по нужде и посеред улицы сядешь. В дом пойдем или здесь побалакаем?
— Зачем дом поганить? — сказал Егор Рудых и сплюнул прямо под ноги подходившему. — Стой, где стоишь, а то до беды недалеко.
Лицо вожака перекосила недобрая ухмылка.
— Как там в народе говорят? Не плюй в колодец, как бы не свалиться. Прав ты, Егор, рядышком беда-то. Может, еще век проживешь, а может, раз — и ваши не пляшут. Внучок твой там купается, жизни радуется. А речка, она у нас коварная — нырнул и не вынырнул. Ищи потом виноватого.