Рудых потемнел лицом, сжал огромные кулаки и, проглотив комок в горле, спросил: — Чего надо?
— Надо о гостях твоих побалакать. Живешь, как бирюк, близко никого не пускаешь. А тут гостей полон двор. Да гости-то все непростые. Интересные гости. Особенно вот этим интересуемся.
Он круто повернулся к Ермакову, и дуло карабина уткнулось тому в горло.
— Что, следак, думаешь, не узнал? Да я тебя на том свете без собак сыщу, по одному запаху твоему ментовскому. Чего лыбишься? Егор не скажет, ты у меня запоешь. Не хуже кедровки трещать будешь.
— Дурак ты, Пехтерь, — спокойно сказал Ермаков, отстраняя от себя ствол. — Живете спокойно, пиратствуете помаленьку, золотишко моете, шкурки в заначке наверняка имеются. А случись что со мной, вас из-под земли выковырнут и на сучках развесят. Думаешь, норы ваши не знаем? Все как одна на карте помечены. Не веришь, могу показать. Давай лучше спокойно поговорим. Из-за меня вы бы на рожон к Егор Егорычу не полезли. Себе дороже. Так? Выкладывай, какое шило в задницу укололо?
Поднимая на мелкоте фонтаны брызг, Василий делал вид, что убегает от визжавшего от восторга Сашки. Он не смотрел на берег, но давно уже заметил, что около его одежды с ружьем на коленях сидит незнакомый человек и явно дожидается, когда он обратит на него внимание. Наконец он увидел то, что нужно — круглый, тяжелый, удобный для руки камень. Упав с размаху в воду, он сжал камень в руке и, дождавшись, когда Сашка, запнувшись о его ногу, плюхнулся в воду, резко выпрямился и почти неразличимым от быстроты замахом метнул камень в сидящего человека. Тот без звука опрокинулся навзничь.
Василий подбежал к лежавшему, схватил ружье, проверил заряд, вернулся, схватил Сашку под мышку и, пригибаясь, побежал к заплоту. Сашка от неожиданности пока молчал, но в любую минуту мог поднять крик. Очень кстати неподалеку оказалась перевернутая старая лодка.
— В прятки любишь играть? — тихо спросил он пацана.
— Люблю. А деда не любит. Он кого хочешь отыщет. Ему без интересу.
— Я тебя сейчас так спрячу, он ни за что не отыщет.
— Отыщет.
— Спорим?
— Спорим.
— Я вот лодку приподниму, лезь под неё и лежи не дыши. Он же не догадается, как ты под неё попал. Вон она какая тяжелая… Лезь. А когда не найдет, мы у него что хочешь в награду потребуем.
— Ружье.
— Ружье, так ружье. Сиди тихо, он сейчас придет, искать будет.
Сашка затих под лодкой, а Василий, низко пригибаясь, а где и ползком, обежал открытое пространство и, выглянув из-за лиственницы, оглядел двор. Уяснив расположение незваных гостей, он добежал до сарая, закинул ружье на спину и, приставив к стене тяжелое бревно, почти забежал по нему на крытую потемневшими от времени досками крышу. Бесшумно поднялся по ним до верха, выглянул. Тот, что с обрезом, стоял почти под ним, стараясь не упустить ни слова из разговора Ермакова с Пехтерем. Прятавшийся у стены дома тоже вытянул шею, прислушиваясь. Прямо над его головой висело на гвозде старое цинковое корыто.
Василий, почти не целясь, выстрелил в корыто, с грохотом упавшее тому на голову, и тут же, спрыгнув с крыши, обрушился сверху на так ничего и не понявшего мужика с обрезом. В то же самое мгновение тяжелый кулак Егора Рудых надолго вывел из строя Пехтеря. На лету подхватив вылетевший из его рук карабин, Ермаков подскочил к оглушенному внезапностью происходящего и упавшим на голову корытом пирату. Тот повернулся и, расставив ноги, торопливо оперся руками на темные бревна стены.
— Грамотный, — усмехнулся Ермаков и, нашарив под одеждой пленника пистолет и внушительных размеров тесак, легким отработанным ударом обездвижил кулем осевшего мужика. Василий тем временем спеленал своего подвернувшейся под руку веревкой и подтащил его к все еще неподвижно лежавшему Пехтерю.
— Вроде еще один должен быть для ровного счету? — спросил его Ермаков.
— Лежит. Там… — И Василий кивнул в сторону реки.
— Сашка где? — спросил Егор Рудых.
— Под лодкой. Иди освобождай. Нормальный пацан. В деда верит, как я в нашего старлея. С этими чего делать будем?
— Сделали уже. Пускай гуляют. Они теперь стойбище Егора Егоровича по кругу обходить будут.
— Раньше они так не наглели.
— Любопытство мужиков одолело: по какой такой причине мы тут с тобой оказались?
— Ну? — помедлив, спросил Василий. — По какой?
— Разговор долгий и не очень простой. Пойдем в избу, я тебе всю здешнюю диспозицию изложу.
— А надо? — снова помедлив, спросил Василий.
— По желанию. Хочешь разобраться, в какой капкан твой братан угодил…
— Пошли, — оборвал его Василий и, не оглядываясь, пошел в избу.
Егор Рудых сгрузил «пиратов» в старую телегу-бестарку, выкатил её за ворота и чуть подтолкнул под откос к реке. Телега, набирая скорость, покатилась вниз и, основательно подскочив на уступе берега, со всего размаху въехала в воду. Все еще не очухавшийся после удара камнем четвертый налетчик, мимо которого со скрипом и матом невольных пассажиров пронеслась телега, посмотрел ей вслед и спросил неизвестно кого: — Чего это?
Увидев, как его подельники с кряхтением и стонами вываливаются из телеги в воду, он, пошатываясь и держась за голову, поплелся к ним.
— Чего было-то? — плачущим голосом спросил он Пехтеря. Тот, развернувшись, так «приложил» его, что вторично пострадавший отлетел чуть ли не на середину реки.
— Дед, — спросил освобожденный из-под лодки Сашка. — Ты меня сам нашел или дядя сказал?
— Сам ты что по такому случаю соображаешь?
— Мамка говорит, я еще плохо соображаю. Наверное, дядя сказал.
— Почему так считаешь?
— Мамка говорит, ты тоже не соображаешь. В этом…
— В чем? — грозно нахмурился Рудых.
— Воспитании.
— Та-ак. Мамка у тебя хорошая?
— Хорошая.
— А кто её воспитал?
— Не знаю.
— Я и воспитал. Значит, соображаю маленько. Вернется, мы с ней еще потолкуем, кто чего не соображает.
Ермаков и Василий сели друг против друга за стол и некоторое время молча смотрели друг на друга.
— С чего начнем? — спросил наконец Ермаков.
— С вас, — ответил Василий и, вспомнив, что еще вчера они договорились говорить на «ты», поправился: — С тебя.
— Логично, — согласился Ермаков. — Бывший мент, следак, майор, между прочим, хотя тоже бывший — Родион Ильич Ермаков. Можно просто — Ильич.
— Добровольно «бывший» или как?
— Зришь в корень. В основном — добровольно. Надоело за ментовскую зарплату исправлять неисправимое. Решил разбогатеть сразу и навсегда.
— Здесь, что ли?
— Смешно, конечно, но именно здесь. На этом самом месте. Вернее, поблизости. В радиусе, скажем, семидесяти — восьмидесяти километров.
— Клад хочешь отыскать?
— Снова в «десятку». Клад! И еще какой!
— Подставил тебя кто-то. В наших местах клады даже по причине белой горячки не брались отыскивать. Богатеев тут сроду не водилось.
— Не скажи, Василий Михайлович, не скажи. Богатеев не водилось, а золотишко было. Было?
— Кошкины слезы, а не золотишко. Пираты шерудят на старых отвалах помаленьку на опохмелку, и то, если другое чего не подвернется. На ягоде больше возьмешь, чем на нашем золотишке.
— Про Чикойское золото слышал?
— Кто про него не слышал. Сказки все это. Для детишек.
— Для детишек, говоришь? А вот у меня вполне достоверные сведения имеются, что братишка твой его отыскал. Или вплотную подошел, что, в принципе, одно и то же. Продолжать?
Василий долго молчал, переваривая услышанное. Потом с трудом выдавил: — Кто же тебя, Родион Ильич, такими сведениями снабдил? И какая нужда была именно тебе их сообщать?
— Такими соображениями, Василий, я с ним поделился. А почему именно с ним, я тебе как-нибудь по отдельности обскажу, — сказал, входя в избу, Егор Рудых.
Он поставил на стол большую миску с малосольным хариусом, вынес из-за задосок кастрюлю с дымящейся картошкой. Сашка тащил следом стопку тарелок и вилки.
— Голодное брюхо к истине глухо, — пробасил хозяин и неизвестно откуда извлек бутылку «Московской». — Берег на скорое прибавление семейства. Но раз такое дело — оскоромимся. Долгий разговор посуху не ходит. Начинать-то, знаешь, откуда надо?
— Откуда? — вмешался Сашка и, заинтересованно подперев кулачонком подбородок, приготовился слушать.
На сорок третий день войны в четвертом часу в райкоме, казалось, не осталось ни души. Даже обычно дремавшей в это время за стеклянной загородкой уборщицы и сторожихи Дарьи не было. Подалась в потребиловку: слухи дошли, в складах по сусекам прошлогоднюю заваль подскребли и, чтобы окончательно не сгинула от мышиного своеволия, решили обменять на последние припрятанные рубли у испуганного населения, готового в ожидании еще худших времен отовариваться чем попало.
Иннокентий Рудых, привязав лошадь к райкомовскому забору, неторопливо поднялся на крыльцо, затушил пальцем недокуренную цигарку, аккуратно пристроил её на угловатый выступ балясины и вошел в высшее районное управление. Его тяжелые шаги гулко бухали в пустых коридорах. Он неторопливо заглядывал в каждую комнату и, убедившись, что там никого нет, осторожно прикрывал дверь. В те двери, которые были заперты, он деликатно стучал согнутым пальцем и, не дождавшись ответа, шел дальше. Оглушительно зазвонивший в одном из самых начальственных кабинетов телефон озадачил его своей долгой настойчивостью. Иннокентий подождал, не возьмет ли кто трубку, чтобы податься на зазвучавший голос, но трубку так никто и не взял. Звонок обиженно оборвался. Посетитель двинулся было дальше, но за одной из последних не проверенных дверей, раздался стук, словно на пол уронили что-то тяжелое. И тут же из-за этой двери высунулась голова взъерошенного человека в очках и испуганно уставилась на Иннокентия.
— Интересуюсь, где в настоящий момент руководство находится? — стараясь придать своему простуженному голосу вежливо-просительную интонацию, спросил Иннокентий.